/



Новости  •  Книги  •  Об издательстве  •  Премия  •  Арт-группа  •  ТЕКСТ.EXPRESS  •  Гвидеон
Дмитрий Вачедин / ПЫЛЬ
Об авторе: ДМИТРИЙ ВАЧЕДИН
Родился в Ленинграде. С 1999 живет в Германии (Берлин). В 2008 году закончил университет в Майнце - факультеты политологии и филологии. Преподавал в том же университете, работал журналистом на "Немецкой волне" в Бонне. Многочисленные публикации прозы в периодических изданиях и альманахах России и Германии. Роман "Снежные немцы" вышел в Москве в 2010 году. Англоязычное издание романа "Snow Germans" вышло в 2013-ом. Литературная премия "Дебют" 2007 год, "Русская премия" - 2012 год. В данный момент заканчивает сценарный факультет Берлинской киношколы имени Конрада Вольфа в Бабельсберге.




I
Хномов начал пить только в самолете. В самолете – потому что настраивался на долгое ожидание в аэропорту и готовился выпить там, но не сложилось. Рейс, вопреки ожиданиям, не отменили и даже не отложили. Как только он – исключительно для того, чтобы разведать обстановку – подошел к группе улетающих его рейсом, откуда-то прибежала запыхавшаяся толстенькая женщина, похожая на работницу столовой, и, почему-то глядя в бумажку с печатью, сказала, что рейс будет. «Рейс будет?» «Будет». Эти слова – вопрос и ответ – носились внутри толпы еще минуты две. Женщина-повариха победно держала в руке бумажку – от нее явственно исходил запах дальних странствий. Печать дозволяла полет над вулканом.
- А что с пеплом? – спросил кто-то. – Ну, уже улегся?
Женщина заглянула в бумажку.
- Полет разрешен, - сказала она. И тут же убежала, ее каблуки стучали в гулком зале как ореховые скорлупки.
Женский голос немедленно заворчал, зато откуда-то привалила толпа немцев, и они начали исполнять партию «Рейс будет?»-«Будет» на своем языке. Хномов с любопытством осмотрел видневшуюся вдали, как парус проплывающего мимо корабля, барную стойку. Но народ уже рванул с места, и он пошел с ними – вылез откуда-то страх не успеть и пропустить – этакий вертящий головой во все стороны внутренний лысый мужик - да и кто его знает, какой там срок действия у таинственной бумажки, усмирившей стихию.
В самолете он заказал водку – стоило один раз взглянуть в иллюминатор, как его охватила тоска по оставленной родине. Тем более сильная, что в окне он ничего не увидел – один только серый дым, плотный и вязкий.
«Сейчас поджаримся как барбекю», - лениво подумал он и опрокинул стаканчик. Самолет вздрогнул, как будто тоже выпил в унисон, и двигатели зазвучали громче – этот летающий ящик словно закусывал, жадно вбирая в себя дым, или пепел, или дождевые облака – что там было за бортом – горстями впихивал в себя серую воздушную массу. После рюмки в самолете стало будто светлее, и Хномов почувствовал, как всегда чувствовал, выпив, что его сейчас посадили на мягкое кресло в кино, и уже пошли какие-то титры, и актриса впереди – то есть, как бы соседнее кресло, но в переднем ряду – отлично играет свою роль и изображает долгий-долгий многозначительный взгляд на какую-то бессмыслицу вроде своего соседа или иллюминатора с тучами - как бы - пепла.
Однако после второй рюмки облака снаружи исчезли, открылось голубое небо и солнце, словно леденец на палочке, зависло на луче, преломившемся в круглом окне.
«Конечно, на Брайтон-Бич всегда хорошая погода, - хмуро подумал Хномов, - а на родине ожидаются вулканические осадки».
Уже съедена была еда, девушка впереди сыграла роль в фильме «Путешествие в туалет и обратно», то есть судя по всему, до пункта назначения лететь оставалось недолго. Хномову это было не совсем по душе, он с удовольствием летел бы и дальше, наполняясь водкой, тяжелея, возможно, обрастая бородой, врастая в свое кресло, как старый капитан, но он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Легко пить водку на высоте в пять тысяч километров, летя через смог далекого вулкана, зная, что внизу – голые псковские поля. Совсем другое дело – чистое немецкое небо и эти ужасные домики с балками внизу, – расчерченные как для игры в крестики-нолики, - а тут еще самолет, будто обрадовавшись открытому виду на сто километров, заторопился на посадку. Хномов затосковал. Страна внизу становилась все больше и ближе, пока, наконец, не заключила его в себя. По людской цепочке в самолетном проходе он выбрался наружу.
- Вэлкам, Мистер Хномов.
«Я мистер Хномов, и я есть привез вам русской клюквы, - подумал он, пожимая руку встречавшей его девушке с табличкой. – Если бы я мог сохранить это вот свое состояние – и страх, и неловкость, может быть пригодилось бы. И девушке этой тоже неловко, она думает – вот знаменитый режиссер, каждый взгляд – кадр, каждое слово – сценарий, вычисляет как бы показать себя на уровне. И я буду эти три дня ходить тут с важным видом. Павлин Хномов».
Однако как всегда это внутреннее напряжение, с которым он приезжал на запад – где, казалось, нужно скорее бежать продавать себя и свои фильмы – быстро угасло. Никто не требовал от него немедленно выбивать чечетку перед столами акул кинобизнеса. Когда его везли по автобану, он уже чувствовал себя значительно лучше. Пропитанная апрельским солнцем страна была полна неподдельного дружелюбия, спокойно и радушно позволяла перемещаться по себе, трогать и пользоваться механизмами, природой и людьми – что тут как бы составляло одно целое. Ей казалось, и дела не было до того, привез ли это русский режиссер фильм на фестиваль, или монгольский лама свою религию – она, улыбаясь белозубой улыбкой, по крайней мере, хватала и рассматривала диковинку. И была готова за это платить.
Город, в котором проходил фестиваль, находился так близко от аэропорта, что закрадывалось подозрение – не декорация ли эти улочки и острые шпили церквей. Уже через полчаса машина съехала с бездушного примитивного автобана на улицы посложнее, – даже с табличками названий, - как будто улицы эти, словно какой-нибудь Буратино, эволюционировали по направлению к человеческой расе. Хномов, спохватившись, залез в список гостей фестиваля, который вручили ему еще в аэропорту. «Ага, - подумал он, - здесь Егор». Машина въехала в дворик отеля и, даже не сделав из-за отсутствия места обычный изящный кинематографический вираж, остановилась.

Повалявшись часа полтора на кровати в своем номере, Хномов надел пиджак и вышел вон. Вечер был удивительно мягок, тени деревьев медленно ползли по брусчатке, словно лежащие на клавиатуре пальцы, по улицам даже не дул, а будто проходил неторопливым шагом теплый ветер. Хномов менял одну улицу на другую, избегая широких и запруженных автомобилями – на самом деле таковая встретилась ему только один раз. Город был чудесный, и улочки были чудесны – и скользить по ним можно было бесконечно, фасады домов были – на взгляд Хномова – довольно мало функциональны, то есть не пестрели рекламами и не зазывали зайти внутрь, обещая быстрый обмен дойч-евро на хлеб и зрелища. Хномов вспомнил Москву, где чуть ли не каждый дом таил в себе всевозможные легальные и нелегальные удовольствия – только зайди, не заметишь, как пройдет неделя. Тут же все больше какие-то банки, страховки – и везде закрыто, закрыто, никому ничего не нужно, и весь здешний капитализм, кажется, для отвода глаз. Люди заходят в магазинчики, чтобы лишний раз сказать: «Добрый вечер».
За минуту до того, как Хномов начал бы чувствовать некоторое беспокойство, он заметил встроенный в дом супермаркет и, перейдя улицу, вошел внутрь. Цены, кажется, были ниже чем в Москве, и в супермаркете было спокойно – по залу, словно катамараны в пруду провинциального парка культуры и отдыха, медленно плыло несколько тележек. Хозяева – женщины всех цветов кожи с такими же разноцветными детьми, и старики – в руках словно карта острова сокровищ начирканный карандашом на клочке бумаги список продуктов. Хномов застыл перед лотком с алкоголем – обстоятельства и здравый смысл требовали взять маленькую стограммовую бутылочку, но все остальное, что было в нем, откровенно потешалось над этой идеей. «А бар сложно было найти?» - подумал он, и все-таки взял две маленькие бутылочки плюс, чуть поразмыслив, еще и одно киви за девять центов.
«Я, наверное, похож на австралийского аборигена», - подумал Хномов, ища где бы вытереть липкие после киви пальцы. Алкоголь в качестве карты работал куда лучше, чем листочки в руках у магазинных дедушек, так как сразу же будто ниоткуда возник фонтан, а, когда руки были помыты, сквозь струи стал виден и кинотеатр, где через пятнадцать минут должно было начаться торжественное открытие фестиваля. Хномов оглянулся по сторонам и пошел к кинотеатру - через собрание привычно подскочивших от шума шагов голубей, которые - словно плохие актеры – неумело изобразили испуг и суматоху.
Через час Хномов сидел в наушниках и смотрел, как на трибуну поднимается очередной докладчик - женщина в деловом костюме. «Уважаемый президент гессенского парламента Шеринг, уважаемые присутствующие в зале депутаты гессенского парламента Новак, Тойбер, Шлегель, Шрумпф», - монотонно бубнила переводчица. «Устроили тут съезд ЦК КПСС», - тоскливо подумал Хномов и снял наушники. Оказалось, напрасно, потому что следующий оратор произнесла его фамилию – и сразу же повисла пауза. Хномов оглянулся по сторонам и встал. Зал захлопал.
- «Добра пожалова, Хномов», - сказала девушка с микрофоном на сцене – как бы по-русски.
Хномов кисло улыбнулся и сел.


II

На следующее утро он долго, словно кубик Рубика, крутил в голове вчерашний праздник в городской ратуше, фуршет и кислое шампанское, и разговоры на его довольно плохом английском. Ясное и однозначное впечатление не складывалось. Вчера после скучных речей в ратуше Хномову было комфортно – это точно. И в то же время казалось, что все это происходило как бы и не с ним, и даже не с депутатами Тойбером и Штрумпфом. Встреча фантомов, не иначе. И ведь им сейчас придется показывать то, над чем работал два года. Когда, позавтракав, озадаченный Хномов честно пришел в кинотеатр, то встретил в фойе уже не депутатов, а знаменитого грузинского режиссера в компании эмигрантки из России – организатора фестиваля и известного продюсера – огромного двухметрового и лысого мужчины.
- И Первый канал мне звонит и говорит – давай мы устроим бой, ты будешь драться с Егором, - говорил продюсер, продолжая прерванный появлением Хномова разговор. – Ну у них там вроде шоу, там звезды мутузят друг друга. А я – что я? – я вообще боксерских перчаток не надевал. А Егор с детства боксирует, ну. Я в этом вообще новичок, а он-то профи. Я даже грушу ни разу в жизни не ударил.
- Кстати, извини, Егор приехал? - спросил Хномов продюсера, улучив момент.
- Только что прилетел, в гостинице спит. Когда твой фильм покажут?
- В четыре.
Взяв шампанское, Хномов спрятался в зрительном зале. Тут же на сцене показалась туго запеленатая в платье и от этого и еще от худобы похожая на мумию, женщина-организатор. Она говорила на немецком и, видимо, представила грузинского режиссера – во всяком случае несколько раз повторила его фамилию. Вскоре на сцене появился сам седой и красивый мэтр – в сопровождении огромного продюсера.
- После известных событий я не люблю говорить на русском, - сразу сказал режиссер.
- He doesn’t like to speak Russian yet, - перевел продюсер, разведя руками.
После этого режиссер перешел на французский и сказал пару каких-то фраз. Хномов тоскливо посмотрел по сторонам, ища глазами Егора – быть может, он уже зашел.
- Certainly, I don’t speak French, - сказал продюсер и снова развел руками.
- Ну ладно, - многозначительно сказал грузин.
Продолжил разговор он на русском. Продюсер старательно переводил – делал он это отлично.
«Я бы посмотрел, как Егор отправит его в нокаут», - подумал Хномов, глядя на лысую голову, но этот образ в голове возникнуть почему-то не пожелал. Зато после фильма в фойе возник сам Егор – маленький, с кривой смущенной улыбкой, крепкий, вихрастый, загорелый, в черном пиджаке и черных же туфлях, пацанский и до чертиков обаятельный. Он только что вернулся из Гоа, где – как говорил – полгода писал сценарий в хижине у моря и теперь лучился, словно светлячок, пойманный, как в спичечную коробку, в полумрак кинотеатра. Определенно, Егор был фабрикой по переработке южных солнечных лучей, морских брызг и женской открытой кожи в свои пленки с суровыми и романтичными, такими же пацанскими героями. Кажется, это был выгодный обмен с обоих сторон – ресурсы этого мира он тратил вполне талантливо.
- Ну что, пойдем посмотрим, что ты там наснимал, – улыбаясь, сказал Егор.
Оставив Егора смотреть его фильм, Хномов вышел на улицу. Сердце его стучало. То, что происходило за его спиной, в зале – трудно было поймать в один образ. С одной стороны, там, сзади, Хномов, без сомнения, делал сейчас стриптиз, демонстрируя свои самые уязвимые места. И в то же время там, словно из кадки, которую клоун вытащил на цирковую арену, вырастало удивительной красоты растение, дерево с изумрудными листьями. Хномов был и клоуном, и самим растением, и таким же зрителем, который может лишь наблюдать за рождением чуда.
Мимо него прошли две красавицы.
- Это хорошо, пусть идут мимо, - подумал Хномов, улыбаясь, - вам моей ленты не надо, и это правильно, на фига она вам? Но миру она нужна, поэтому мир создал камеру и простыню, на которой я могу показать, что наснимал, как говорит Егор, и дал это мне. Я показываю эту ленту тебе, Висбаден, тебе старинная рыночная площадь, пусть твой собор никакая не готика, а новодел столетней давности, пусть тут под землей жужжит автомобильная стоянка. Я показываю эту ленту тебе.
Потом Хномов исчез и появился только через час – руки он на этот раз в фонтане не мыл, видимо, с тропическими экспериментами было покончено, а целый час простоял, волнуясь, в баре. В кинозал он зашел уже под самый конец фильма и с удовлетворением отметил, что потери в числе зрителей если и были, то самые минимальные. Осторожно, но все-таки гордо шагая по проходу по направлению к Егору, Хномов бросил взгляд на экран и застыл на месте, выпрямившись во весь рост.
Как и полагается, сцена изображала объятия мужчины и женщины. Они обнимались на фоне омерзительно-розового, в разводах, здания, где висел, похожий на сдувшийся воздушный шарик, российский флаг. Лицо мужчины было скрыто за кудрями женщины, она же, прижимаясь к нему, будто хотела что-то прошептать в его ухо, но губы лишь вздрагивали, и взгляд ее мутнел и потухал. Хномов сам нарисовал этот кадр – одним из первых, задолго до начала съемок, и считал, что он получился неплохо. Однако то, что он видел сейчас на экране заставило его похолодеть.
Прямо скажем, сцена была снята мастерски – мужское ухо действительно рифмовалось с российским флагом на розовом здании, и когда показалась кровь, флаг как бы немного встрепенулся, снято было отлично. Ну а кровь показалась потому, что девушка ела это мужское ухо или, по крайней мере, пыталась его откусить. Мужчина на экране не сразу, но закричал. Хномов открыл рот и попытался сесть на кресло, не заметив, что оно было уже занято какой-то хрупкой девушкой. Девушка тоже вскрикнула, он отшатнулся и упал в проходе на колени. Хномов завозился в проходе, но, наконец, перевернулся, сел на пол и стал смотреть, как в женском рту исчезает мужское ухо. Понятное дело, он ничего подобного не снимал. Сцены с ухопоеданием в сценарии не было. Еще через минуту он покинул зал.
Организатор фестиваля – похожая на мумия женщина – сидела на диванчике в фойе и показывала бабушке в вязаной кофточке какой-то медицинский прибор, похожий на ингалятор для дыхания.
- Вот тут надо вдыхать, - учила она бабушку. – Я вам говорю помогает.
- Людмила, - мучительно выговорил Хномов, запутываясь в слогах. – Тут в Висбадене... Не было ли учинено каких-то изменений с моей пленкой?
- Что ты имеешь в виду, Леша? Ты прекрасно знаешь, что нет. Что ты нам передал, то и показываем.
В голове Хномова шумело, махнув рукой, он направился обратно в зал, но войти не смог – фильм закончился и люди начали выходить, улыбками и восклицаниями давая ему понять, что фильм, в общем-то, оказался зер гут. Наконец, совершенно бледный Хномов пробрался в зал и подошел к все еще сидевшему в кресле Егору.
- Слушай, ты видел сцену с ухом?
- Да. Молодец, старик, в принципе, немножко резко, но главное – ты их порвал, - довольно сообщил Егор.
- Она его съела?
- Ухо? Ну, по крайней мере, все к этому шло. Хотя не знаю, может и остался обмылок. А к чему ты спрашиваешь?
Минут через пятнадцать Хномов и Егор стояли перед кинотеатром. Егор щурился и улыбался, держа руки в карманах. Хномов дергал себя ухо.
- Ты вчера пил? – спрашивал Егор. – И сегодня? Значит мало пил. Надо больше, поехали во Франкфурт. Я машину в прокат взял. Я знаю, ты любитель провинции, но что в этом городишке делать?


III

Я смотрел на довольного Егора, от избытка энергии прыгающего на месте как резиновый мячик. Мы стояли на какой-то площади во Франкфурте, площадь эта к центру уходила вглубь, так что мы стояли в нише, и казалось, что это Егор своими прыжками продолбил тут землю и бетон, и будет долбить и дальше, пока это продолжает его развлекать и радовать. Вокруг площади высились дома – не совсем небоскребы, как можно было ожидать, но и небоскребы тоже были видны, грядка с небоскребами была за моей спиной. Прыгая, Егор смотрел на них.
- Пошли к реке! – сказал он.
Мы пошли к реке. Вечер снова был теплым, и на небе ни облачка – они тут, видимо, не могут иначе. К реке шли все вокруг, казалось, туда идет весь город. Люди шли и разговаривали на хорватском, турецком, арабском, польском, через какое-то время мне стало казаться, что на немецком говорят одни нищие, сидящие в магазинных нишах – нищие, обнимающие своих собак и своих женщин. Слушающие радио из старинных радиол с колесиком настройки.
Дорога шла вниз, так что, быстро пройдя экспозицию «старинный Франкфурт» с разрисованными домами, домами с надписями готическим шрифтом и – ну да – балками, мы оказались у воды.
- Люблю Рейн, - сказал Егор, улыбаясь, - эй красавица, давай я тебя сфотографирую.
- Это Майн, - сказал я тоном сельского учителя, так я и разговариваю, да, именно так.
- Это одна река. Немцы всех запутали в войну, чтобы американцы не знали где бомбить. Самый главный город на Рейне назвали Франкфурт-на-Майне. Реки Майн вообще нет.
- И Одера нет, - говорю.
- И Одера нет. Везде один сплошной Рейн.
Минуты через три он приволок к нам каких-то русских девчонок.
- Я режиссер, - говорил Егор, зачем-то морща лоб. – Я неплох, а этот вообще зверь. Он что-то вроде гения. Сейчас его мало кто понимает, но через двадцать лет его имя в учебниках будут писать.
- Рекламу снимаешь? – спросила одна из пойманных девиц.
- Зачем? Кино снимаю.
- Понятно, - сказала она, взяла подругу за руку и увела прочь.
- Эй, ну рекламу тоже иногда! – крикнул ей вслед Егор и подмигнул мне.
Потом мы пили холодное яблочное вино со вкусом яблочных семечек – Егор объявил, что пить что-либо иное во Франкфурте западло. Однако через десять минут в нас уже плескалось и виски, и я объяснял Егору, что знаю, почему Маша жевала это чертово ухо в моем фильме.
- Это пыль, - говорил я ему. – Это пыль, через которую мы летели. Она все меняет. Этот блядский вулкан выпустил тучу пепла, мы пролетели через него, и пиздец. Мы все видим иначе, чем оно есть на самом деле, и нас видят иначе, и мы говорим, а нас не понимают – и они говорят, но мы их не понимаем. Мы тут другие, чем на самом деле, и все, что мы когда-то сделали, тут оказывается иным.
- Именно поэтому мы сейчас полезем на небоскреб и нафиг разгоним все тучи над страной, - ответил Егор. – И эту твою космическую пыль заодно! Пусть небо над Германией снова будет чистым. Как в сорок пятом.
Допив виски, мы вышли из бара и снова наткнулись на русских девушек – я уже ничему не удивлялся. Поинтересовавшись их маршрутом, Егор выяснил, что они двигаются на русскую дискотеку, которая расположена в пентхаусе высокого здания.
- Ну вот, - закричал он, - там, наверху, мы и победим твою пыль! Вернем ухо стране. И Рыжикову заодно. Он и так актер говно, а без уха вообще нафиг никому не нужен.
Мы отправились за девушками – причем, кажется, по моему настоянию, тайно – преследуя их как агенты гестапо Штирлица. Мы двигались от одного фонарного столба к другому, Егор делал страшные глаза и совершал огромные прыжки. Девушки замечали нас, смеялись и крутили пальцем у виска. Вскоре мы оказались на той самой площади с углублением в центре.
- Что символично, - заметил Егор. – С карамелькой за щекой так приятно, друг, когда мы возвращаемся назад.
Когда мы поднялись на лифте, заплатили деньги и прошли внутрь, нас встретил мужской голос, пропевший – «Москоу невер слипс».
- И тут, и в Гоа, и в Москве одна и та же фигня, - сказал Егор, остановившись и приблизив мою голову к себе. – Народ скучает и думает, что где-то есть всемирный тусовочный центр. И там народ отрывается по полной, а у нас что-то вроде сельского филиала. И единственный выход – это быть похожими на тех, кто тусуется в этом крутом месте. Вот только такого места нет. В Москве мечтают о Гоа, в Гоа втайне презирают себя за раздолбайство и мечтают заработать бабла в Европе, а тут снова мечтают о Москве. Круг замыкается. Пошли разгонять пыль.
Мы начали разгонять пыль непривычно дорогим тут пивом «Балтика», оно должно было снять пелену с наших глаз, промыв нас изнутри болотистой ленинградской водой. Однако, оказавшись во мне, пиво привело к короткому взрыву активности – правда, этого времени хватило. Через пять минут я обнаружил себя сидящим на круглом табурете перед барной стойкой совершенно без сил. Егора поблизости не было.
- А какие фильмы ты снял? – очень серьезно спросила меня сидящая напротив девушка. Она была определенно красива - круглое лицо, довольно светлые волосы до плеч, но главное, когда она улыбалась, то как-то подтягивала губу, обнажая верхний ряд зубов и десны. Когда она улыбалась, то была просто неотразима, а если улыбка сходила с ее лица, то выражение его становилось недоумевающим, растерянным и равнодушным. Возможно, дело было в ее глазах – ее веки были припухлыми, и казалось, что она смотрит откуда-то из глубины, из самого дна.
Естественно, я назвал фильмы. Все два моих фильма. Естественно, она «что-то слышала». Мы пошли танцевать, а потом стояли на балконе, и смотрели на небоскребы, похожие на микросхемы или какие-то соединительные блоки – ну не знаю, чтобы соединять нас с планетами поменьше. Я смотрел, ей, наверное, это было не интересно. Когда она приблизила свою голову к моему уху, я похолодел от мысли, что она сейчас сделает то же самое, что и героиня местной версии моего фильма. Я зажмурился и был готов испытать боль, хотя из-за алкоголя, наверное, мало бы что почувствовал. Но она просто прошептала – «Поехали». Вернее, сказала – «поехали». И мы поехали.
Только через час, после ожидания и потом поездки на метро, которое было как бы не совсем метро, а после вылезло из-под земли и оказалось совсем не метро, мы вылезли в каком-то – по моим понятиям – франкфуртском спальном районе на окраине леса и вошли – снова – в высокий дом, этажей в двадцать. Она жила на семнадцатом.
- Как-то с твоего балкона надо на эту дискотеку протянуть проволоку, - сказал я ей. – Хотя бы для поставки мужчин.
- Глупый, - ответила она. Она улыбалась – все было в порядке.
Потом я стоял на стуле и смотрел, как она голая лежит на простыне, плавно меняя свое положение, будто она находится в жидкости и двигается как какое-то морское существо – может, морской конек. Ее тело двигалось как бы само по себе только под воздействием моего взгляда – как тела деформируются под воздействием жара – дурацкое сравнение, но тут оно уместно, все было сделано чисто, я не мог разглядеть ни одного движения мышц.
- Тебе нравится этот фильм? – спросила она.
Потом я заснул и спал, наверное, часа три. Проснулся я от того, что она водила по моей спине веревкой.
- Смотри, - сказала она и начала медленно и терпеливо связывать себе руки. Поднимая на меня глаза, она улыбалась и снова продолжала заниматься своим делом. После того, как мы закончили, она развязала себе руки и начала экспериментировать с шеей. С помощью веревки она сделала петлю и начала легонько душить себя, глядя на меня и улыбаясь. Потом дала один конец мне и сказала тоненьким голоском – «Тяни, тащи меня, уволоки меня в Россию. Верни меня назад».
Я выпустил конец веревки из рук и вышел на балкон. Сзади меня, за нашим домом вставало невидимое солнце, тень от здания, словно громадная стрелка, упиралась в лес. Наверху, через все небо, тянулось серое узкое облако пыли.
Чувствуя себя мерзавцем, я под ее спокойным взглядом быстро – как смог – оделся и вышел из квартиры. Спустился на лифте и быстро, не оглядываясь, побежал по направлению к лесу. Скоро моя спина исчезла среди деревьев.


шаблоны для dle


ВХОД НА САЙТ