/



English
Каталог книг издательства Информация для авторов Премия Русского Гулливера Арт-группа Читальный зал Text.express Гвидеон. Журнал Связаться с нами
Новости  •  Книги  •  Об издательстве  •  Премия  •  Арт-группа  •  Видеотекст  •  ТЕКСТ.EXPRESS  •  Гвидеон
» » В «STORY» отрывок из книги Вадима Месяца «Дядя Джо. Роман с Бродским»








В «STORY» отрывок из книги Вадима Месяца «Дядя Джо. Роман с Бродским»



Новая книга Вадима Месяца «Дядя Джо. Роман с Бродским» раскрывает неизвестные страницы из жизни Нобелевского лауреата, намекает на то, что реальность могла быть совершенно иной. Несмотря на авантюрность и даже фантастичность сюжета, роман — автобиографичен. Представляем вашему вниманию отрывки из еще не вышедшей книги


САЛЛИВАНС-АЙЛЕНД

Года через полтора мы сидели с Бродским в кафе на берегу Атлантики и ели устриц. Солнце стояло в зените. Горизонт слегка изгибался по округлости планеты. Неистово мяукали чайки. Ветер сносил их в сторону курортного поселка. У берега вода была мутной, словно уха на плохо очищенной рыбе. Щепки, сморщенные листья пальм, дохлые рыбины, редкие пластиковые бутылки въезжали на берег на гребнях волн. Мусор оставался на песке, не особенно отягощая картины запустения. Пляж на Салливанс-Айленде в этих местах можно было считать диким. Он не принадлежал ни пансионатам, ни городу, ни превращенной в музей военной базе. Для кафе здесь хорошее место. Живописное. Слева, вдоль небольшого залива, выстраивался целый городок богатых зданий, выкрашенных в желтый цвет, справа — заросли кустарника и высокой травы, тянущиеся до окончания острова.

Начинался прилив, и волны неуклонно приближались к нашему столику. Мы пили недорогое шампанское, безучастно поглощая моллюсков. В Южной Каролине я пристрастился к этому продукту. Бывали дни, когда я уезжал на острова с палаткой, которую ставил у воды, питался крабами и устрицами, которых обрывал с коряг в местной лагуне. Рыбалка в этих краях была неважной, а ловить рыбу в открытом океане я еще не научился.

Я уже год служил в колледже под Нью-Йорком, одна остановка на метро от Гринвич-Виллидж. До этого пожил в Южной Каролине, летом съездил с Гембицкой и ее дочерью в Новую Мексику на машине. После путешествия почувствовал себя американцем. Шутил на бензозаправках с дальнобойщиками, подмигивал кассиршам в магазинах. Я быстро перевоплощаюсь, но вряд ли войду когда-нибудь в окончательный, фундаментальный образ.

— Здесь рядом находится форт Молтри, — сказал я Бродскому. — Во время Войны за независимость был построен из бревен пальметто. Ядра англичан застревали в древесине пальм, потому что она не имеет колец. В честь сражения на Салливанс-Айленде наши придумали поместить пальму на флаг штата. Пальму и полумесяц. Последнее мне наиболее приятно.

— Удивительная дыра, — согласился Бродский. — Что вы вообще здесь делаете?

— В историческом смысле ничуть не хуже Новой Англии, — парировал я. — Конфедерация стала моей второй родиной. У вас на Севере превратно интерпретируют обычаи Юга. Суть южных штатов не в рабовладении, а в приверженности традиции. В попытке сохранить аристократический стиль.

Юг немного отучил меня от провинциального панибратства, хотя «из грязи да в князи» я не торопился.

— Шампанское — в числе ваших новых привычек? — улыбнулся Бродский. — По утрам его пьют либо дегенераты, либо аристократы.

— Мне нравится, что вы помните советское кино, — сказал я. — А шампанское ничуть не хуже кофе. Ведь никто не предлагает вам бухать после завтрака. Шампанское бодрит. Устрицы освежают. По большому счету они — не пища. Они чем-то схожи с нагой принцессой в рыбачьей сети. Не голая, но и не одетая.

— Какие у вас вычурные образы. Впрочем, природа располагает. Или это у вас от шампанского?

Сегодня днем я заехал в Чарлстон и забрал Бродского из Университета Эмбри-Риддл, где он читал лекцию по американской литературе. Прибыл он за день до этого. Его уже свозили на обзорные экскурсии — на корабле в форт Самтер, откуда раздался первый выстрел Гражданской войны, на знаменитую плантацию «Магнолия», в рестораны с крабьим супом. Я вызвался показать изнанку американского Юга. Увез подальше от города, в дикие места. Он снисходительно принимал экскурсию, постоянно делая какие-то круговые движения языком во рту. То ли ему недавно вырвали зуб и он зализывал ранку, то ли — нервный тик.

— Мне в Америке нравится природа, — сказал я. — Остальное второстепенно. Жалко, что она находится вне общего доступа. - Заборы, национальные парки. Свободный человек должен иметь свободу перемещения, а не платить за каждый визит к океану.

— Я предпочитаю Виллидж. И вообще, ваша Каролина для меня как северного человека — фантазия идиота.

— Иосиф Александрович, я тоже предпочитаю Виллидж. Живу в одной остановке метро от вас. Елкам, белкам и оленятам никогда не умилялся. Не знаю, право, что может дать поэзии общениес природой — но кроме поэзии полно других чудес.

— Вы уверены?

— Для полноты картины нужно включать в природу аэродромы, заводы, небоскребы, доменные печи, вышки ЛЭП, авторемонтные мастерские, прочие объекты неорганического мира. Делениена активность и созерцательность, дионисийство и аполлонизм, город и деревню притянуто за уши. Типа противоречия между физиками и лириками. В деревне больше места, чтобы припарковать машину. Вот и все различие. Вы вообще уверены, что человек — дитя природы?

— А кто же — инопланетянин?

— Ну, по крайней мере, промежуточное звено.

— Вы здесь совершенствуетесь?

— Я на каникулах. От Нью-Йорка устал. Приехал сюда на автобусе. Очень, кстати, познавательно.

— Я ездил в Анн-Арбор на автобусе, когда еще не научился водить машину, — сказал Бродский. — Тесно, вокруг нервные вонючие люди и так далее и так далее.

— Мне тоже на этот раз не повезло с соседом, — отозвался я. —Африканский подросток упросил меня уступить ему место, чтоб поговорить с ирландской красоткой. Я пересел и оказался в обществе какого-то черного «жиртреста». Ни вздохнуть, ни пёрнуть. Пришлось вернуться на свое место. Хлопец этот взамен предлагал мне родную сестру за двадцать баксов, но я не воспользовался.

— Страшненькая?

— Очень грубая на ощупь. К тому же я не люблю продажной любви.

Бродский сделал удивленное лицо.

— У вас на югах высокие нравы.

— Не в нравах дело. Барышня была не в моем вкусе.

Пеликан, кружащий над океаном, неожиданно спикировал в волны и ненадолго исчез из поля зрения.

— Во дает, — сказал Бродский. — Почти вертикально. Он не утонул?

— Посмотрим. Должен вот-вот появиться.

— У вас тут действительно всё похоже на парк юрского периода.

По-моему, вы сознательно избегаете мест сосредоточения культуры.

— Меньше наводок, влияний. Приятно осознавать, что на сотни миль вокруг никто не думает о том, о чем думаешь ты сам.

— Ну и о чем же вы думаете?

— О том, что сегодня ночью я подложил к подножию форта Молтри камни с Синайской горы Моисея, с Гималаев Будды, кусок известняка из Стоунхенджа, гальку от Кёльнского собора, где похоронены волхвы. У меня большая коллекция.

— Вы сумасшедший?

— Главная военная мощь мира должна быть одухотворена.

В Америке есть всё, кроме священных мест. Страна, которая младше нашего Большого театра, нуждается в поддержке. Будем считать, что я произвожу изменения в тонких мирах.

— А зачем вам священные места? — полюбопытствовал Бродский. — Не можете жить без святынь?

— Как зачем? Чтоб осквернять. Другого способа самовыражения я не знаю.

Иосиф Александрович ухмыльнулся.

— А чем вам демократия не святыня?

Я испуганно замолчал. Разница возрастов все-таки сказывалась.

— Почему вы, кстати, не сунулись на действующую военную базу? Боялись, что пристрелят?

— До базы я тоже доберусь, — сказал я, не меняя интонции. — Тут их множество. В Норфолке я уже был. Высыпал камни с прогулочного катера. Освятил Второй оперативный флот. Главное в нашем деле — масштабность замысла.

— Сами придумали? Или посоветовали в КГБ?

— Сам. На мой взгляд, это самая настоящая поэзия. Слов написаны груды. Они ничего не меняют. Главное, что их никто не читает. А здесь всё просто и наглядно. Камни, на которые ступали ноги пророков, оказываются там, где они не должны были оказаться. Силовые нити ноосферы перенастраиваются. Каждая моя акция меняет мир к лучшему. После выброса священных почвв Чесапикском заливе ученые расшифровали геном утконоса. Поэзия в действии. Это вам не стишки кропать.

Бродский искренне рассмеялся, отчего, как мне показалось, седина его посветлела. Он машинально плеснул устричного соуса в одну из раковин и, поддев на сервировочную вилку моллюска, предложил выпить за новую форму поэзии. Смысл моих деяний начал до него доходить.

— И много уже удалось, так сказать, освятить?

— Синай, Гималаи, Аппалачи, Скалистые горы. Новые учения обычно создаются в горах. До Эвереста я еще не долез. Подспудной задачей является смешение всех религий мира. Приведение их к общему знаменателю. Я делаю то, чего никто другой не делал раньше и без меня не сделает.

— Симпатично. Я и не знал, что вы двинулись в таком странном направлении. Об этом пишут? Из этого можно было сделать рекламную кампанию.

— Пишут, но мало. Мне кажется, главные вещи мира должны вершиться в тишине. Стихи ведь тоже не обязательно публиковать. Главное — написать. Вы говорили это. Я читал.

— А как доказать, что вы не врете? Можно же любой камушек положить на алтарь, а сказать, что он из гробницы.

— Это фиксируется, фотографируется. И потом, я решил с недавних пор вообще не врать. Как минимум, в течение этого года.

— Да? — удивился Бродский. — Я лет двадцать назад пробовал сделать нечто подобное. Не помню, чем это закончилось. — Он замялся. — А кто ваши проекты, так сказать, финансирует? Это же огромные деньжищи.

— Собирал макулатуру. Накопил. В Америке мне удалось решить вопрос финансовой независимости, — сказал я наиболее скромным тоном.

— ФБР этим еще не заинтересовалось?

— Приходили, но чисто поговорить по душам. Решили дружить семьями.

Официантка принесла счет и телефонную трубку на подносе.

— Вас к телефону, — обратилась она ко мне.

Я скорчил недоуменную гримасу и взял трубку. Мужчину было слышно так хорошо, будто он дышал мне в ухо. Я послушал его дыхание несколько секунд, подумав, что там астматик. Встал из-за столика и отошел в сторону, извинившись перед Бродским.

— Алло, Месяц? — услышал я отвратительный хриплый голос. — Все прохлаждаешься? Запомни, падла. Скоро умрет твой Бродский, и ты опять станешь никем. Понял?

— Понял? Кто был никем, тот станет всем.

— Ты допиздишься, щенок. Из говна пришел — в говно и вернешься.

— Отличная идея.

Человек этот, видимо чокнутый, звонил мне пару месяцев назад, но я не придал его угрозам значения. Фанатик, завистник, несостоявшийся стихотворец. Мало ли таких? Его можно было вычислить и поставить на место, но расходовать свою бессмертную душу на придурков не хотелось.

— Кто звонил? — спросил меня Иосиф, когда я вернулся.

— Евтушенко. Спрашивал о вашем здоровье.

— Вы сказали ему — не дождетесь?

— Именно это я и сказал. Вы, кстати, в курсе, что о вашей премии в СССР первым сообщил Чингиз Айтматов? Он сказал, что вы принадлежите к ведущей когорте советских поэтов, среди которых назвал Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулину.

— Кто такой Айтматов? — сердито спросил Бродский. — За эти слова вас следует отравить.

— Шампанским?

Я покатал поэта по острову, показал несколько хороших гостиниц на острове Пальм, где любил останавливаться с девушками. По дороге на мост кивнул в сторону ресторана в устье заболоченной речушки.

— Здесь я когда-то уронил костюм водолаза. Чуть не пришиб своего приятеля. Тяжелый, свинцовый. Как-то мы с ним не смогли удержать равновесия.

— Я, кстати, работал на маяке, — вспомнил Бродский.

— А я мыл трупы в морге судмедэкспертизы, — ответил я.

Мы въехали на Arthur Ravenel Jr. Bridge, красивую летящую конструкцию, соединяющую острова с материком. Помолчали, проезжая светлые пролеты моста с мелкими облачками в проемах. Мост по оригинальности конструкции мог бы посоперничать с Golden Gate Bridge в Калифорнии.

— Здесь не хватает Марди Гра, как Новом Орлеане. Все одинаковое: архитектура, болота, пальмы, аллигаторы. Народ — не музыкальный. Забронзовевший от подвига былых времен. Мне джаз напоминает о бессмертии больше, чем классическая музыка. Творчество масс. У каждого дудка, и пока он на ней дудит — горя нет.

— У вас тоже такая дудка, — сказал Бродский. — Какая-то патологическая жизнерадостность. И жажда бессмысленных действий.

— С вещами, причастными к Будде, Моисею, графу Сен-Жермен, Мерлину, Григорию Распутину или Иисусу Христу, общаться приятнее, чем с функционерами американских фондов. Другой масштаб. Это вы говорили, что главное — масштабность замысла?

— Я много что говорил, — обиделся Бродский. — Вы — авантюрист, энтузиаст, ужасный человек. Ни от кого не разит таким смертным холодом, как от энтузиастов.

— Иосиф Александрович, это вы говорите, что «Poetry über alles». Я люблю поэзию, но вижу ее во всем.

Я включил радио. Там шло горячее обсуждение истории Джона Уэйна Боббита, которому отрезала член его супруга. Тот пришел домой пьяным, изнасиловал ее, после чего уснул. Оскорбленная Лорена схватила кухонный нож, отрезала мужу половой орган, увезла его на автомобиле и выбросила в чисто поле. На суде женщина возмущалась, что муж всегда кончал, не дожидаясь ее оргазма. За это и получил. Потом в Лорене проснулась совесть, она вызвала скорую помощь. Врачи нашли член Боббита, положили его на лед и пришили в больнице на прежнее место. Операция продолжалась девять с половиной часов. Мужик до сих пор собирал пожертвования, чтобы ее оплатить. История получила известность и вышла в первые заголовки новостей. За дело взялись феминистки, заявившие, что женщины должны взять тесаки для обороны от «домашних насильников».

— Я слышал, у вас появилась американская подруга, — вставил лыко в строку Бродский. — Не боитесь, что она тоже возьмется отстаивать женские права?

Я пожал плечами: мол, от судьбы не убежишь.

— Откуда вы об этом знаете? — осенило меня. — Это не то что бы тайна...

— Мир тесен, — отозвался Бродский. — Да и вы ведете себя в Нью-Йорке вызывающим образом. Вы считаете, что в большом городе вас никто не видит, а вы — на виду. Публичная персона.

— Мне не от кого скрываться, Иосиф Александрович. Смерть, как вы знаете, красна на миру.

— Как на работе? — переключился он с темы на тему. — Вы в том же колледже?

Работу я нашел в Стивенсе, Хобокен, Нью-Джерси, в чудном городке на берегу Гудзона. Старинная застройка. Вид на Манхэттен. Через речку можно перебраться паромом или на метро. Со времен моего переезда из Каролины мы с Бродским ни разу не виделись. Поэт преподавал в Саут-Хадли, Массачусетс. В Виллидже бывал редко. Обычно мы созванивались по телефону, что обоих устраивало. То, что мне удалось поймать его на югах, можно было считать удачей, хотя никаких дел у меня к нему не было. В Америке быстро привыкаешь к дистанции, отделяющей тебя от других. В гости просто так не ходят, в аэропорту не встречают. В этом есть свой кайф.

— Как ваш фестиваль? Вы затевали какую-то русско-американскую мишпоху.

— Готовлюсь, — сказал я. — Собираю людей. Привлекаю фонды.

— Меня приглашали? — подозрительно спросил Бродский.

— Вы бы стали выступать в компании с Приговым?

— А... Припоминаю...

Во всем, что касалось современной поэзии в метрополии, Иосиф умело валял ваньку. О новых властителях дум и вкусов ему подробно докладывали его питерские и московские друзья, но положение небожителя позволяло ему демонстрировать обаятельную неосведомленность. О делах условных соперников в лице Евтушенко, Вознесенского или Ахмадулиной он был осведомлен.

На поросль, появившуюся после них, смотрел сквозь пальцы.

На первый фестиваль в Хобокене я позвал Нину Искренко, Аркадия Драгомощенко, Дмитрия Пригова, Ивана Жданова, друга из Екатеринбурга Аркашу Застырца, критиков Славу Курицынаи Марка Липовецкого, а также Сергея Курёхина, который отчасти был другом нашей семьи. К нам подтянулась творческая интеллигенция из города. Американцев приглашал мой коллега, поэти издатель, Эд Фостер.

— Хули я буду выступать с этими графоманами? — сказал Иосиф, когда я сообщил ему о предстоящей тусовке. — Не царское это дело. К тому же в мае я уезжаю в Венецию. Дело вы делаете хорошее. Репутации не повредит. Там из поэтов-то нормальных — один Жданов. Кстати, ваши стихи мне нравятся больше.

Этот комплимент я слышал от него уже второй раз, но не понимал его смысла. Стихи Жданова я знал и в целом ценил выше собственных. Более того, с Иваном Федоровичем меня связывала нежная дружба. Возможно, Бродский сравнивал русский поэтический потенциал с сегодняшним — еврейским. Эта тема в наших разговорах, пусть и в шутливой форме, постоянно присутствовала. Я в те времена любил философа Льва Шестова.

— Это будет у нас Шварцман, — всегда подчеркивал Бродский.

При упоминании Льва Лосева напоминал, что тот Лифшиц по батюшке и т. п. Не знаю, было ли это важно Бродскому на самом деле, но эти разговоры инициировал он. Я эту тему не поддерживал.




© Авторские колонки журнала STORY
https://story.ru/
шаблоны для dle 11.2




Поделиться публикацией:

245
Опубликовано 05 мар 2020



ВХОД НА САЙТ