/



English
Каталог книг издательства Информация для авторов Премия Русского Гулливера Арт-группа Читальный зал Text.express Гвидеон. Журнал Связаться с нами
Новости  •  Книги  •  Об издательстве  •  Премия  •  Арт-группа  •  Видеотекст  •  ТЕКСТ.EXPRESS  •  Гвидеон
» МАРИЯ МАЛИНОВСКАЯ / НЕ БЫЛО СМЕРТИ








МАРИЯ МАЛИНОВСКАЯ / НЕ БЫЛО СМЕРТИ
Мария МАЛИНОВСКАЯ родилась в 1994 г. в г. Гомеле (Беларусь). В настоящее время живёт в Москве. Студентка Литературного института им. А.М. Горького. Участник форумов молодых писателей в Липках. Редактор отдела поэзии портала «Лиterraтура». Публиковалась в журналах «Юность», «Волга», «Урал», «Новая Юность» ,«Дети Ра», "Зинзивер» и др.


*** 

Мачты крейсера ломаются о небо, 
люди ломаются о небо, 
палуба расплющивается о небо. 

Ты наступаешь на виноградину, 
она лопается под подошвой твоей летней туфли. 

Я бросаю тебе мяч, 
ты не успеваешь ни схватить, 
ни увернуться. 

Располагайся, я пойду украду 
пару свечек из ближней церквушки. 
Проведём здесь время до восхода. 
Когда начнёт светать, ложись 
и закрой голову руками, 
а главное — ни звука. 
В полдень — точка слепоты, 
тогда и сбежим. 
Ну, ты же сам просил показать тебе 
современное искусство. 
В общем, я пошла. 
Можешь сесть за рояль и спеть себе. 
Закончи через пять минут — 
я не должна услышать. 
А ты не должен видеть клавиши. 
Когда принесу свечи, 
не смей взглядывать в сторону рояля. 
Мы будем ужинать, 
как делают все порядочные люди при свечах, 
и каждый, как подобает, 
будет смотреть в свою тарелку. 
После ужина у нас есть выбор: 
потушить свечи 
и не найти друг друга 
или не тушить — 
ждать, пока сами погаснут. 


*** 

Ночь развивалась под самым рассветом у дня 
Неустранимой физической патологией. 
Чуть проступали в явь берега пологие, 
Соприкасаясь и мягко друг друга тесня. 

Русло местами виднелось, усеяно донками. 
Створки сухие сдвинув, последний моллюск 
Словно пытался уверить: «Ещё молюсь». 
Мёртвые створки казались предельно тонкими. 

Врыты носами в реальность, ближе к домам, 
Лодки стояли с прибитыми к днищам вёслами. 
Дети из них неизменно вставали взрослыми, 
Взрослые плакали в голос и звали мам. 

Сцинков ловили да змей, объедали кустарники, 
В землю смотрели, одними губами жуя. 
Пока не убили обоих, держал воробья 
В клетке высокой узенькой плотник старенький. 

Дороже всего продавались чучела рыб. 
У кого-то, по слухам, ещё сохранился аквариум. 
Водопровод не чинили, привыкнув к авариям. 
На указателе города значилось: “R. I. P.” 

Дни начинались и длились по пять одновременно. 
Ночь истощала каждый такой изнутри. 
Каждый кончался проблеском новой зари, 
Зыбкой границей небесных Омана и Йемена. 

Из дому, трижды плюясь, выметали мираж. 
Он подступал всё настойчивей, необъяснимее — 
Паразитический редкостный вид метонимии. 
Не было смерти. Жизнь совершала демарш. 


Sodade [1]

Где ты живёшь, покажи мне, давай посидим 
На пороге. Посмотрим, как даль курится, 
Разливанное золото. Ты мне необходим. 
Знаешь об этом. Безветрие. Чай с корицей. 

Ещё посидим — и покажешь гранатовый сад. 
Он с той стороны? Улыбаешься. Угадала. 
В каждом умершем — прозрачный небесный sodade, 
В каждом создателе — тайная блажь вандала. 

Пó полю катится к нам ветровая слеза, 
Узкой дорожкой мнёт молодые травы. 
— Высоко забралась. Как хочешь теперь слезай. 
В детской ладошке выгнутый ствол корявый 

Солнце зажало. Куришь, глядишь туда. 
Неуловимо вздрагивают ресницы. 
Кисть пианиста, как прежде, смугла, худа. 
Но если сыграешь, музыка будет разниться. 


*** 

Не мешкай же, смелее, жизнь! Иди! 
Беги, как девочка, — никто и не узнает. 
Не всё ведь оставаться взаперти, 
Твой дом лишь там, где он тобой не занят. 

Беги, как вор, как лютый зверь, беги, 
Беги солдатом на потеху строю — 
Когда лишь в отдалении враги. 
Чтоб не смущалась, я глаза закрою. 

Закрыв глаза, увижу всё равно, 
Как пробегаешь… в детском… помню… это ж… 
Но нет — во взрослом… помню… и оно — 
Уже не платье: миг – и только ветошь. 

Увижу всё: от неоткрытых сфер 
И брошенных распахнутыми высей — 
До тех шальных, блистательных афер, 
Что делала из данных Богом миссий. 

Не медли, жизнь. Отбывшее — в отбой! 
Ступай-ка лучше к моему герою, 
К тому зайди, кто был мне всей тобой. 
Ступай скорей, а я… глаза закрою. 


*** 

В бархатном поле мой дядя поставил вышку: 
— Девочка будет. Пусть учится видеть вперёд, 
Близкое зрение чаще всего и врёт. 
А поселения до горизонта выжгу. 

И, обернувшись покровом семейных легенд, 
Исчез навсегда, аферист и финансовый гений. 
С пустующей вышки его сумасшедших везений 
Звучало раз в год отчуждённое “This is the end…” 

Я с детства сбегала туда, хоть потом пороли, 
Из-под ладони смотрела, как даль горит. 
Внутри на опорах — из книг и журналов Магритт, 
Площадка вся в цифрах — шифровки, счета, пароли? 

Под крышей однажды нашла именной каракал, 
Имя — моё. Заплакала, ниже глядя — 
На мелкую подпись вдоль по стволу: твой дядя, 
Который сегодня — считай что тебя разыскал. 

Напротив курка: Везение — родич риску. 
С другой стороны: Испытывать — лучше (Чейз). 
Да знаю я, знаю! Если бы не исчез, 
Как бы любил ты рыжую авантюристку, 

Лишь у тебя учившуюся всему — 
И не имеет значения, что понаслышке. 
Я дольше обычного не уходила с вышки, 
Видя вперёд: подарок с собой возьму. 


*** 

Толпа вызывает священника криками «бис». 
Толпа выступает с молитвой на транспаранте. 
Твой авторский почерк в абстрактных картинах убийств. 
Мы авторы схожие – модусом операнди. 

Преследуют нас одинаково: школы одной. 
Ты режешь людей в андеграунде. Я — сочиняю. 
Мейнстрим коренной с дурновкусицей пристяжной 
Опять переходит от дяди Митяя к Миняю. 

Обыденность мира вращается, как шестерня, 
Зубцами вертя колесо самых жутких фантазий. 
И чувствую ночью, что где-то читаешь меня, 
И воздух кусаю, крутясь в непрерывном экстазе. 

Ты мне отвечаешь. Как прежде Есенину Блок. 
Твой творческий путь узнаю по прямым репортажам. 
Впервые не с властью — с поэтом такой диалог. 
Почти равносильно шокируем эпатажем. 

И это ещё не всерьёз, деликатно, щадя. 
Конечно, спокойней сейчас не заглядывать вдаль, но 
Предвижу твои инсталляции на площадях. 
Зови. 
Почитаю там. 
Будет концептуально. 


*** 

Осталась одна стена — с подоконником. 
Сидя на нём, бесцельно смотрю в окно. 
По телефону ответил, сказался покойником. 
Это, добавил, формально подтверждено. 

Я повесила трубку и больше её не видела: 
Где был телефонный столик, зацвёл репей. 
— Мои — хорошо, — продолжал, — как твои дела? 
Пока не исчезла кухня, сходи, попей. 

Пила из-под крана. За ножкой его тоненькой 
Уже широко и неровно алел горизонт. 
Всё на свете как будто держалось неверной тоникой.  
— Можешь вернуться. А впрочем, какой резон? — 

Продолжал. И правда: во времени и прострации 
Осталась одна облупленная стена. 
— Буду заглядывать, слышишь? Буду стараться. 
Целую, до встречи. И не сиди допоздна. 


*** 

Почему не сотворил ты меня, Боже, 
его собакой? 
Он рассказывал, 
что «по матери слезу смахнул, 
а по псу рыдал в голос». 
Моя больная мечта — 
стать его собакой, 
ничейной его собакой. 
ходить за ним по земле 
и получать от него 
подачку редкую — 
чтобы не делать этого — женщиной. 
К ногам ласкаться. 
И не рыдать от обиды, 
когда крикнет: 
«Пошла вон!» 
Просто идти вон, 
продрогшей, взъерошенной, 
чтобы снова мчаться, 
не вытерпев, 
по следу, 
засыпать, 
мордой уткнувшись в след, 
чтобы снова 
от лиха 
в один скачок заграждать. 
Чтобы не делать этого — женщиной. 
А ещё смотреть на него, 
как собаки смотрят, 
всю любовь говоря глазами… 
Ему бы отвечать не пришлось 
и слушать. 
Почему не сотворил ты меня, Боже, 
его собакой? 
Он бы назвал меня Бимкой 
или Каштанкой, 
он бы вытаскивал из меня 
не душу, а пищу, 
бросался камнями, 
а не словами. 
А я просто была бы 
его собакой, 
не зная, что это и есть 
слишком любить его, 
слишком.   



[1] Термин, встречающийся в креольском, португальском и испанском языках, не имеющий аналога в русском. Смесь ностальгии, меланхолии и нежности.шаблоны для dle


ВХОД НА САЙТ