АРХИВ: Пауль Целан в переводах Алёши Прокопьева

СПЕТОЕ В ПУСТЫНЕ

Венок был сплетён из чернеющих листьев под городом Акра…

Коня на скаку развернул я, за смертью гоняясь с кинжалом.

Из чаш деревянных пил пепел колодцев под городом Акра,

навстречу развалинам неба скакал я с упавшим забралом.

Ведь ангелы пали и слеп стал Господь наш под городом Акра,

и нет никого, кто б во сне поручил мне ушедших к покою.

Был месяц — цветок твой — иссечен мечами, пустынная Акра:

а пальцы в заржавевших кольцах цветут, как терновник, тоскою.

Склонюсь к поцелую, как станут молиться усопшие Акры…

Худы латы ночи, сквозь них кровь сочится, и алы подтеки!

Им братом улыбчивым стал я, железным керубом из Акры.

Всё жжет это имя уста мне, и пламя всё красит мне щеки.

EIN LIED IN DER WÜSTE

Ein Kranz ward gewunden aus schwärzlichem Laub in der Gegend von Akra:
dort riß ich den Rappen herum und stach nach dem Tod mit dem Degen.
Auch trank ich aus hölzernen Schalen die Asche der Brunnen von Akra
und zog mit gefälltem Visier den Trümmern der Himmel entgegen.

Denn tot sind die Engel und blind ward der Herr in der Gegend von Akra,
und keiner ist, der mir betreue im Schlaf die zur Ruhe hier gingen.
Zuschanden gehaun ward der Mond, das Blümlein der Gegend von Akra:
so blühn, die den Dornen es gleichtun, die Hände mit rostigen Ringen.

So muß ich zum Kuß mich wohl bücken zuletzt, wenn sie beten in Akra. . .
O schlecht war die Brünne der Nacht, es sickert das Blut durch die Spangen!
So ward ich ihr lächelnder Bruder, der eiserne Cherub von Akra.
So Sprech ich den Namen noch aus und fühl noch den Brand auf den Wangen.

***

У БОГА жар — ты ночью, телом смуглым:

уст моих, факелов у щек твоих качание.

Не вынянчить, кому не пели чаяний.

Горсть снега я принес тебе в отчаянье,

не зная, как твои глаза в округлом

синеют часе (как Луна круглей… когда-то).

Под пусто-сводами — в слезах: чудес утрата.

Кувшинчик снов заледенел. Пусть так.

И все же: лист на бузине, чревато

чернеющий, — к бокалу крови знак.

***

NACHTS ist dein Leib von Gottes Fieber braun:
mein Mund schwingt Fackeln über deinen Wangen.
Nicht sei gewiegt, dem sie kein Schlaflied sangen.
Die Hand voll Schnee, bin ich zu dir gegangen,

und ungewiß, wie deine Augen blaun
im Stundenrund. (Der Mond von einst war runder.)
Verschluchzt in leeren Zelten ist das Wunder,
vereist das Krüglein Traums — was tuts?

Gedenk: ein schwärzlich Blatt hing im Holunder —
das schöne Zeichen für den Becher Bluts.


***

ЗРЯ рисуешь сердца на стекле ты:

Герцог Безмолвья

под окнами замка войско вербует себе.

Стягом на дереве — лист, что синеет ему, когда осеняется осень;

стебли тяжелой печали солдатам раздал он и время-цветы:

с птицами в волосах идет — в ручей мечи погрузить.

Зря рисуешь сердца на стекле ты: некий бог есть у нас в эскадронах,

и закутан он в плащ, что когда-то на лестнице с плеч упал твоих, ночью,

когда замок огнем был объят, и ты говорил, на людей так похоже: Любимая…

Не узнав этот плащ и звезду не зовя, он спешит за листком, что летит впереди.

«О стебель», он словно бы слышит, «о время-цветок».

***

UMSONST malst du Herzen ans Fenster:

der Herzog der Stille

wirbt unten im Schloßhof Soldaten.

Sein Banner hißt er im Baum — ein Blatt, das ihm blaut, wenn es herbstet;

die Halme der Schwermut verteilt er im Heer und die Blumen der Zeit;

mit Vögeln im Haar geht er hin zu versenken die Schwerter.

Umsonst malst du Herzen ans Fenster: ein Gott ist unter den Scharen,

gehüllt in den Mantel, der einst von den Schultern dir sank auf der Treppe, zur Nachtzeit,

einst, als in Flammen das Schloss stand, als du sprachst wie die Menschen: Geliebte…

Er kennt nicht den Mantel und rief nicht den Stern an und folgt jenem Blatt, das vorausschwebt.

„O Halm“, vermeint er zu hören, „o Blume der Zeit“.

***

ГЛАЗ во тьму — твой лист, осина, белый.

Белой, мам, не станешь никогда.

Одуванчик, зелена — Украйна.

Русой, мам, ты не пришла домой.

Облако, что медлишь у колодца?

Плачешь, мам, беззвучно и за всех.

Круглая звезда — златой дугою.

Сердце мамы в решето — свинцом.

Дверь дубовая, кто вышиб тя из петель?

Мама милая уж не придет.

***

ESPENBAUM, dein Laub blickt weiß ins Dunkel.
Meiner Mutter Haar ward nimmer weiß.

Löwenzahn, so grün ist die Ukraine.
Meine blonde Mutter kam nicht heim.

Regenwolke, säumst du an den Brunnen?
Meine leise Mutter weint für alle.

Runder Stern, du schlingst die goldne Schleife.
Meiner Mutter Herz ward wund von Blei.

Eichne Tür, wer hob dich aus den Angeln?
Meine sanfte Mutter kann nicht kommen.

КРЕСТОВНИК ПЕПЕЛЬНЫЙ

Копьем перелетная птица, давно над стеной пролетела,

та ветка над сердцем бела уж и море над нами вверху,

и холм глубины, как листвой, занавешенный звездами полдня —

пустой он от яда, зеленый, — в цвет глаз, что она, умерев, распахнула…

Мы в пригоршни руки сложили, под капли ручья, что под землю сочится:

вода того места, где темень всё гуще и кинжал никому не дадут.

Ты тоже песенку пела, решетку плели мы в тумане:

а вдруг к нам еще раз палач подойдет и нас в сердце ударит;

а вдруг на нас башня еще раз обрушится, и с гоготом виселицу возведут,

а вдруг борода исказит наши лица, и русый волóс ее вдруг покраснеет…

Та ветка над сердцем бела уже, море — вверху.

ASCHENKRAUT

Zugvogel Speer, die Mauer ist längst überflogen,
der Ast überm Herzen schon weiß und das Meer über uns,
der Hügel der Tiefe umlaubt von den Sternen des Mittags —
ein giftleeres Grün wie des Augs, das sie aufschlug im Tode. . .

Wir höhlten die Hände zu schöpfen den sickernden Sturzbach:
das Wasser der Stätte, wo’s dunkelt und keinem gereicht wird derDolch.
Du sangst auch ein Lied, und wir flochten ein Gitter im Nebel:
vielleicht, daß ein Henker noch kommt und uns wieder ein Herzschlägt;
vielleicht, daß ein Turm sich noch wälzt über uns, und ein Galgenwird johlend errichtet;
vielleicht, daß ein Bart uns entstellt und ihr Blondhaar sichrötet…

Der Ast überm Herzen ist weiß schon, das Meer über uns.


ТАЙНА ПАПОРОТНИКА

На сосводье мечей глядя, видит себя там сердце теней, зеленое как листок.

И сверкают клинки: умирая, пред зеркалом кто ж не помедлит?

Здесь в кувшинах подносят живую тяжелую грусть:

и пока они пьют, по-цветочьи мрачнеет она, словно бы не вода,

но спросили ее, маргаритку, о любви, что темнее,

о подушке для сна, что черней, волосах, тяжелее намного…

Об одном здесь, однако, забота: блестел бы металл,

если что-то и вспыхнет, то всегда это меч.

Потому из кувшина мы пьем, что нас здесь зеркала угощают:

о, разбейся же то, где мы зелены, словно листва!

DASGEHEIMNISDERFARNE

ImGewölbederSchwerter besieht sich der Schatten laubgrünesHerz.
Blank sind die Klingen: wer säumte im Tod nicht vor Spiegeln?
Auch wird hier in Krügen kredenzt die lebendige Schwermut:
blumig finstert sie hoch, eh sie trinken, als wär sie nicht Wasser,
als wär sie ein Tausendschön hier, das befragt wird nach dunklererLiebe,
nach schwärzerem Pfühl für das Lager, nach schwererem Haar . . .

Hier aber wird nur gebangt um den Schimmer des Eisens,
und leuchtet ein Ding hier noch auf, so sei es ein Schwert.
Wir leeren den Krug nur vom Tisch, weil uns Spiegel bewirten:
einer springe entzwei, wo wir grün sind wie Laub!

ТРИЗНА

Пусть ночь из бутылок пустеет в высоких стропилах искуса,

был вспахан зубамипорог, и высеян гнев до утра:

и мох еще раньше взойдет, чем с мельниц они возвратятся,

найти у нас чтобы зерно для их медленного колеса…

Под небом отравленным более блёклы стебли другие, иначе монетами сон

чеканится, нежели здесь, где мы ставим в игренаусладу,

чем здесь, где во мраке забвенье меняют на чудо,

где всё лишь в течение часа действительно, и с наслажденьем оплевано нами,

и брошено в жадные воды окон в светящихся ларцах:

и бьются на улице ларцы во славу людей, облаков.

Укройтесь же в ваши плащи и взойдите со мной на столы:

как можно иначе заснуть, как не стоя, в объятьях бокалов?

Пьем сны мы за чье же здоровье еще, как не медленного колеса?

DASGASTMAHL

Geleert sei die Nacht aus den Flaschen im hohen Gebälk derVersuchung,

die Schwelle mit Zähnen gepflügt, vor Morgen der Jähzorngesät:

es schießt wohl empor uns ein Moos noch, eh von der Mühlesie hier sind,

ein leises Getreide zu finden bei uns ihrem langsamen Rad...

Unter den giftigen Himmeln sind andere Halme wohl falber, wird anders der Traum noch gemünzt als hier, wo wir würfelnum Lust,

als hier, wo getauscht wird im Dunkel Vergessen und Wunder,

wo alles nur gilt eine Stunde und schwelgend bespien wird vonuns,

ins gierige Wasser der Fenster geschleudert in leuchtendenTruhen:

es birst auf der Straße der Menschen, den Wolken zum Ruhm.

So hüllet euch denn in die Mäntel und steiget mit mir auf dieTische:

wie anders sei noch geschlafen als stehend, inmitten der Kelche?

Wem trinken wir Träume noch zu, als dem langsamen Rad?

ВОСХВАЛЕНИЕ ДАЛИ

В источнике глаз твоих

рыбацкая пряжа блуждающих волн.

В источнике глаз твоих

море держит свое обещанье.

Сердце, жившее

среди людей, я бросаю сюда

свои одежды и сияние клятвы:

Чернее на черном, я еще обнаженнее.

Только отпав, я могу быть верным.

Я это ты, если я это я.

В источнике глаз твоих

я во сне гонюсь за добычей.

Пряжа поймала пряжу:

мы расстаемся тесно сплетясь.

В источнике глаз твоих

повешенный душит веревку.

LOBDERFERNE

Im Quell deiner Augen

leben die Garne der Fischer der Irrsee.

Im Quell deiner Augen

hält das Meer sein Versprechen.

Hier werf ich,

ein Herz, das geweilt unter Menschen,

die Kleider von mir und den Glanz eines Schwures:

Schwärzer im Schwarz, bin ich nackter.

Abtrünnig erst bin ich treu.

Ich bin du, wenn ich ich bin.

Im Quell deiner Augen

treib ich und träume von Raub.

Ein Garn fing ein Garn ein:

wir scheiden umschlungen.

Im Quell deiner Augen

erwürgt ein Gehenkter den Strang.

В ТУМАННЫЙ ГОРН

Рот в невидимом зеркале,

колено перед столпом надменности,

рука, сжимающая прут решетки:

протяните друг другу эту тьму,

назовите мое имя,

подведите меня к нему.

INSNEBELHORN

Mund im verborgenen Spiegel,

Knie vor der Säule des Hochmuts,

Hand mit dem Gitterstab:

reicht euch das Dunkel,

nennt meinen Namen,

führt mich vor ihn.

***

КТО, как ты и все голуби, черпает день и вечер из мрака,

звездочку зрака из глаз моих выклюет, не успеет она сверкнуть,

вырвет траву из моих бровей, не успеет она побелеть,

дверь в облаках захлопнет, прежде чем я сорвусь.

Кто, как ты и все гвозди́ки, кровь, не монеты, расходует и смерть, не вино,

выдует стекло из ладоней моих для бокала себе,

выкрасит словом, не сказанным мной, в красный цвет,

вдребезги камнем далекой слезы разобьет.

***

WER wie du und alle Tauben Tag und Abend aus dem Dunkelschöpft,

pickt den Stern aus meinen Augen, eh er funkelt,

reißt das Gras aus meinen Brauen, eh es weiß ist,

wirft die Tür zu in den Wolken, eh ich stürze.

Wer wie du und alle Nelken Blut als Münze braucht und Tod alsWein,

bläst das Glas für seinen Kelch aus meinen Händen,

färbt es mit dem Wort, das ich nicht sagte, rot,

schlägts in Stücke mit dem Stein der fernen Träne.


В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Париж-кораблик в рюмке стал на якорь:

я пью с тобой, пью за тебя так долго,

пока мое не омрачится сердце

и морем слёз Париж не поплывет,

взяв курс на дымку, за которой мир, где Ты,

любое Ты как ветка, и на ней

вишу листом, качаюсь и молчу.

AUF HOHER SEE

Paris, das Schifflein, liegt im Glas vor Anker:

so halt ich mit dir Tafel, trink dir zu.

Ich trink so lang, bis dir mein Herz erdunkelt,

so lange, bis Paris auf seiner Träne schwimmt,

so lange, bis es Kurs nimmt auf den fernen Schleier,

der uns die Welt verhüllt, wo jedes Du ein Ast ist,

an dem ich hänge als ein Blatt, das schweigt und schwebt.

***

ОДИН: крестовник ставлю я кровавый

в спелую гниль, в стакана черноту. Уста сестры,

ты слово молвишь, и оно живет у окон,

я видел сон, и он беззвучно вверх ползет по мне.

Стою в цвету отцветшего я часа,

храню смолу для некой поздней птицы:

на жизне-алом оперенье хлопья снега,

летит сквозь лето, в клюве сжав кристаллик льда.

***

ICH bin allein, ich stell die Aschenblume

ins Glas voll reifer Schwärze. Schwestermund,

du sprichst ein Wort, das fortlebt vor den Fenstern,

und lautlos klettert, was ich träumt, an mir empor.

Ich steh im Flor der abgeblühten Stunde

und spar ein Harz für einen späten Vogel:

er trägt die Flocke Schnee auf lebensroter Feder;

das Körnchen Eis im Schnabel, kommt er durch den Sommer.

КУВШИНЫ

Клаусу Демусу

За длинными столами времени

пируют кувшины Бога.

Они пьют глаза зрячих, пока не опустошат их, и глаза слепых,

сердца владычествующих теней,

впалую щеку заката.

Ну и могущественные же кутилы:

Пустое подносят ко рту как Полное

и через край не переливаются пенясь, как ты или я.

DIEKRÜGE

Für Klaus Demus

An den langen Tischen der Zeit

zechen die Krüge Gottes.

Sie trinken die Augen der Sehenden leer und die Augen derBlinden,

die Herzen der waltenden Schatten,

die hohle Wange des Abends.

Sie sind die gewaltigsten Zecher:

sie führen das Leere zum Mund wie das Volle

und schäumen nicht über wie du oder ich.

***

ЧТО ж, спи, а мне — глаз не сомкнуть, давно — нет.

Наполнил дождь кувшин, чтоб нам опустошить.

Ночь будет сердце гнать, а сердце стебель клонит.

Но, жница, слишком поздно жать и жить.

Вихрь ночи, бел как снег, твой волос белый: о, да,

Белы утраты, и бело всё впереди!

Она — часы, а я считаю годы.

Дожди мы пили. Пили мы дожди.

***

SO schlafe, und mein Aug wird offen bleiben.

Der Regen füllt' den Krug, wir leerten ihn.

Es wird die Nacht ein Herz, das Herz ein Hälmlein treiben —

Doch ists zu spät zum Mähen, Schnitterin.

So schneeig weiß sind, Nachtwind, deine Haare!

Weiß, was mir bleibt, und weiß, was ich verlier!

Sie zählt die Stunden, und ich zähl die Jahre.

Wir tranken Regen. Regen tranken wir.

***

ТАКОЙ тебя, как стала,

не знал я никогда:

стучало сердце ало

в стране, где всё вода,

ее не пьет кочуя

теней безлюдных рой,

где ключ течет к лучу и

луч пенится водой.

Ты входишь в ключ и таешь,

летишь сквозь луч светлей.

В игру — свою — играешь,

а ей — забвенья б ей.

***

SO bist du denn geworden

wie ich dich nie gekannt:

dein Herz schlägt allerorten

in einem Brunnenland,

wo kein Mund trinkt und keine

Gestalt die Schatten säumt,

wo Wasser quillt zum Scheine

und Schein wie Wasser schäumt.

Du steigst in alle Brunnen,

du schwebst durch jeden Schein.

Du hast ein Spiel ersonnen,

das will vergessen sein.

ВЕЧНОСТЬ

Кора ночи-дерева, ржаворóжденные ножи

шепчут тебе имена, время, сердца.

Слово, спавшее, когда мы внимали ему,

скрывается в листве:

красноречивой же будет осень,

но красноречивей еще рука, что его подберет,

свежим, как мак забытья, рот, что к руке — поцелуем.

DIEEWIGKEIT

RindedesNachtbaums, rostgeboreneMesser

flüsterndirzudieNamen, die Zeit und die Herzen.

Ein Wort, das schlief, als wirs hörten,

schlüpft unters Laub:

beredt wird der Herbst sein,

beredter die Hand, die ihn aufliest,

frisch wie der Mohn des Vergessens der Mund, der sie küßt.

***

ОНА так гребнем водит в волосах,

как убирают к погребенью прах.

На шее носит синий черепок:

осколок-мир; молчит, но взор не строг.

Улыбку в кубке растворит с вином:

чтоб в мире быть, испей одним глотком.

На черепке твой образ зрит — тебя,

склонясь над жизнью, смысл ища, любя.

***

SIE KÄMMT ihr Haar wie mans den Toten kämmt:

sie trägt den blauen Scherben unterm Hemd.

Sie trägt den Scherben Welt an einer Schnur.

Sie weiß die Worte, doch sie lächelt nur.

Sie mischt ihr Lächeln in den Becher Wein:

du mußt ihn trinken, in der Welt zu sein.

Du bist das Bild, das ihr der Scherben zeigt,

wenn sie sich sinnend übers Leben neigt.

ПЕЙЗАЖ

Вы, высокие тополи — popoli этой земли!

Вы, черные омуты счастья, — вы отражаете их в смерть!

Я видел тебя, сестра, стоящей в этом сиянии.

LANDSCHAFT

Ihr hohen Pappeln — Menschen dieser Erde!

Ihr schwarzen Teiche Glücks — ihr spiegelt sie zu Tode!

Ich sah dich, Schwester, stehn in diesem Glänze.

ВОДА И ОГОНЬ

Ведь бросил же в башню тебя и тисам я слово сказал,

И вырвалось пламя оттуда, и мерку на платье сняло тебе, платье невесты:

Ясная ночь,

ясная ночь, что придумала нам сердца,

ясная ночь!

И за морем светит далёко,

и будит луны в проливе и кладет их на пенящиеся столы,

омывая от времени:

мертвое, стань живым, серебро, миской и плошкой стань, словно ракушка!

Стол бушует, волнуется, час за часом,

ветер наполнил бокалы,

море катит нам пищу:

блуждающий глаз, грозóвое ухо,

рыбу, змею —

Стол бушует, волнуется, ночь за ночью,

надо мной проплывают знамена народов,

рядом к суше гребет люд на гробех,

подо мной все небеснеет и звезди́тся, как дóма в Иванов день!

И я гляжу на тебя,

объятую пламенем солнца:

вспомни время, когда ночь вместе с нами на гору взбиралась,

вспомни то время,

вспомни, что я был тем, что я есмь:

мастер темниц и башен,

дуновение в тисах, пирующий в море,

слово, к которому ты упадешь, догорев.

WASSER UND FEUER

So warf ich dich denn in den Turm und sprach ein Wort zu den Eiben,

draus sprang eine Flamme, die maß dir ein Kleid an, deinBrautkleid:

Hell ist die Nacht,

hell ist die Nacht, die uns Herzen erfand,

hell ist die Nacht!

Sie leuchtet weit übers Meer,

sie weckt die Monde im Sund und hebt sie auf gischtende Tische,

sie wäscht sie mir rein von der Zeit:

Totes Silber, leb auf, sei Schüssel und Napf wie die Muschel!

Der Tisch wogt stundauf und stundab,

der Wind füllt die Becher,

das Meer wälzt die Speise heran:

das schweifende Aug, das gewitternde Ohr,

den Fisch und die Schlange —

Der Tisch wogt nachtaus und nachtein,

und über mir fluten die Fahnen der Völker,

und neben mir rudern die Menschen die Särge an Land,

und unter mir himmelts und sternts wie daheim um Johanni!

Und ich blick hinüber zu dir,

Feuerumsonnte:

Denk an die Zeit, da die Nacht mit uns auf den Berg stieg,

denk an die Zeit,

denk, daß ich war, was ich bin:

ein Meister der Kerker und Türme,

ein Hauch in den Eiben, ein Zecher im Meer,

ein Wort, zu dem du herabbrennst.

№4