ПРОЗА: Владимир Березин СЕМИСТРУНКА

Я ждал Гамулина, а никакого Гамулина не было — встала у него машина на Егорьевском шоссе. Вечер, как сонное одеяло, укрывал землю, и начал моросить осенний дождик. Мне надоело стоя на обочине держать над головой зонтик, и я пошел через подлесок к станции, чтобы спрятаться под ее худую крышу.

Там, у кассы, уже сидел один человек.

Старик в резиновых сапогах и хорошей спортивной куртке ждал чего-то на перевернутой плетеной корзине.

Я дал ему закурить, и мы молча стали смотреть на мокнущие пути.

Подошел, пыхтя, дизель на Егорьевск, выплюнул рабочих, сразу севших в отправляющуюся мотодрезину, и какого-то похожего на цыгана туриста с разноцветным рюкзаком. Жать, что не надо было мне на Егорьевск, совсем не надо.

Старик оглядел опустевшую платформу и засобирался.

— Не приехали? — спросил я.

— Кто?

— Ну, там… Ваши…

Но, оказалось, старик никого не ждал, а просто каждый день выходил на станцию, чтобы встретить поезд, а потом поглядеть, как он исчезает вдали. Он давно жил здесь, купив дом в товариществе садоводов, и даже подрабатывал там же сторожем.

Время сторожа было — с сентября по апрель, когда домики садоводов пустели. Тогда старик чувствовал себя настоящим хозяином необитаемого островка на просеке под линией электропередачи.

— У нас места-то хорошие. У нас тут Ленин умер, — сказал старик веско.

Мы пошли по тропинке, что вела под мачтами ЛЭП к зеленому забору. Пахло осенней сыростью и моченым песком прошлого, на котором так хорошо работает двигатель ностальгии.

Я воткнул посреди стола бутылку коньяка, припасенного вовсе не для этого случая. Но и хозяин, пошарив под столом, достал какую-то наливку ядовито-красного цвета.

Старик извлек откуда-то два стакана: чуть почище — для меня, а другой, с несмываемой чайной пленкой, — для себя. Мы выпили, каждый — чужого, и стали слушать нарастающий свист электрического чайника. Дождь разошелся и уже вовсю барабанил по жестяной крыше.

Потом мы поменялись — и каждый выпил своего, а потом и вовсе перестали обращать внимание на принадлежность жидкостей.

Странный звук вдруг раздался где-то рядом, мне показалось — за калиткой, будто кто-то быстро перебрал гитарные струны: я с недоумением посмотрел на сторожа.

— А ты про потерянный слет слыхал? — спросил он.

— В смысле? Какой слет? Туристов?

— Ну, это только так называется — туристов. Никаких не туристов… Давай еще выпьем, и я расскажу. Дело было так: один грибник пошел как-то в лес, набрал немерено опят, а потом понял, что заблудился, и настала ночь. Нечего делать, надо было устраиваться как-то в лесу, ждать рассвета, чтобы найти дорогу обратно. Тогда ведь народу было по лесам мало, дачников считай по пальцам, тропы сплошь звериные, а машина по лесным колеям раз в год проедет.

Только он собрался коротать ночь у костерка, как услышал неподалеку гитарный перебор и пение. Да такое чудное пение, что дух захватывает, — про то, что всякой встрече суждены разлуки, и самолет уже расправил крылья, чтобы унести суженого от любимой. Пошел грибник на голоса и через некоторое время увидел слет любителей пения под гитару. Вокруг горят костры, а у костров сидят люди, и всяк что-то поет. Гудит, звенит над лесом гитара семиструнная, что иногда зовется русской или цыганской, а ночь такая лунная, и вся душа полна предвкушением и любовью. Один парень — про речные перекаты, другой — про то, как спит картошка в золе, а третий — про голубую ель. Несутся во все стороны песни, как птицы с дерева, вспугнутые детьми. И есть в них всё: и люди, идущие по свету, и песня шин, и боль расставания, и тревожность встреч.

Грибник остановился неподалеку и решил сначала осмотреться, ведь странный народ эти люди с гитарами, как еще их тогда называли — каэспэшники. А отчего каэспешники, зачем слово такое гадкое, — никто не знает.

Но дело, конечно, не в этом: грибник вдруг увидел у одного из костров девушку неописуемой красоты. Скрыть эту красоту не могли ни брезентовая штормовка, ни грубый свитер.

Пела девушка про то, что нет в сердце у цыган стыда, а поглядеть, то и сердца нет. И гитара у нее была старинная — с семью струнами. Но все помнят, что и цыгане считают такую гитару своей.

Грибник был человек средних лет, разведенный, и понял он, что во что бы то ни стало хочет познакомиться с этой девушкой. Еще стоя за кустами, в отблесках костра, дал он себе слово жениться на этой красавице.

А ведь в ту пору жениться было не так просто, люди в очередь стояли, чтобы к свадьбе специальный талон получить — на пиджак или, скажем, туфли-лодочки. Супруга в квартире прописывали, бюджет семейный начинали планировать и в профкоме не за одну, а за две путевки драться. А это в два раза сложнее.

Но пролетела ночь, которая, как известно, нежна. Хоть костры и не думали гаснуть, люди уже разбрелись по палаткам. Грибник заметил, куда скрылась его певунья, и направился следом за ней.

Уже светало, как подкрался он к палатке, просунул голову и от ужаса пополз обратно на четвереньках. Всё потому, что в большой палатке лежали вповалку мертвые каэспэшники: у кого нет рук, у кого ног, а у кого и головы. Волосы зашевелились на голове у грибника, и он понял, что встретился ему на пути мертвый слет, о котором он как-то когда-то и от кого-то слышал.

Но понемногу грибник успокоился, а потом увидел и свою девушку. Лежала она в обнимку с гитарой, да такая красивая, что у грибника сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Даже смерть не мешала этой красоте, чего уж там говорить о свитере и штормовке.

Поднял грибник девушку на плечо и зашагал к своему дачному дому. Семиструнную гитару он, впрочем, тоже не забыл. А как встречали его дачники, то он им отвечал, что это пьяная подруга его идти не может. Как настала ночь, девушка ожила и всполошилась:

— Ты с ума сошел?! Куда ты меня притащил? Ведь сейчас придут к тебе, в твой дурацкий домик, мои друзья, лесные братья, зарубят тебя туристскими топорами да истычут кольями от туристских палаток. Отпусти меня обратно!

Но грибник был непреклонен, только, бормоча, обещал жениться и приносить домой всю свою небогатую зарплату.

Однако едва он это произнес, как его дверь затрещала под ударами незнакомцев. И вот к нему в домик вломились крепкие бородатые ребята в ветровках, с топорами и гитарами в руках. Начали они бить хозяина, а один ему даже обухом рёбра пересчитал.

Очнулся он на утро — все в доме поломано, а рядом никого нет. Отер кровь, умылся и думает:

— Нет уж, слово комсомольское дал, от своего не отступлюсь. Видать, это — испытание для моей любви, надо только что-то придумать, чтобы эти каэспэшники в дом не пролезли. Заколотил крест-накрест окна, дверь усилил, да и отправился снова в лес.

Но ничего не вышло: не помогли ни доски на окнах, ни запоры на двери. Снова вломились к нему мертвые каэспешники и избили до полусмерти. В этот раз, правда, один бородач сказал ему с сожалением:

— Жаль тебя, парень. Видно, и человек ты неплохой, и смерти не боишься, но пропадешь от любви, коли не отступишься.

Однако всё равно они унесли свою подругу петь песни о цыганском сердце.

На третий день пошел грибник на хитрость: стал он плутать по лесу, сбивать со следа, да и залез в чужую пустующую дачу. Зажег там свечки, запалил лампаду под какой-то старушечьей иконой, а сам, для верности, взял в руки другую.

Под самое утро всё равно нашли его мертвые каэспэшники, но бить не стали. Велели повесить портрет на стенку, а самому слушать.

— Два раза испытывали мы твою любовь, — сказали они ему. — Но есть еще и третий раз. Выбирай, парень, свою судьбу, хоть, по совести сказать, выбирать тебе нечего. Не было раньше такого, чтобы живой человек на мертвом женился, а мертвая замуж за живого шла. Никогда еще женщина с гитарой за нормального мужика не шла. Но всё Бог ведает, а чудеса в руце Божией зажаты. Пока ты дрожишь и ждешь, что будет, мы тебе расскажем нашу историю; случилось с нами вот что: много лет назад поехали мы на гитарный слет, пели и пили, веселились, но в какой-то момент заснули у костров. А двое наших пошли в соседнюю деревню за водкой и подрались там с местными. Подрались так крепко, что тамошнего тракториста нашли поутру мертвым. Тогда взяли колхозники косы да дреколье и пришли к нашей стоянке. Так и стал наш слет мертвым. С тех пор видят мертвый слет в разных местах: то на Нерской, то в Опалихе, то в Снегирях, то на Наре. С тех пор и не знают наши души покоя, и только гитара умаляет нашу боль по ночам.

Ты, мы видим, хоть и комсомолец, но Бога боишься. Похорони нас, прочитай псалтырь над могилой, и тогда живи себе спокойно. Это тебе третье испытание, самое главное: потому что настоящая любовь не та, что ведет тебя к смерти, но та, что позволит тебе остаться человеком, а твоей возлюбленной — успокоить свою душу.

Ну, грибник так и сделал: похоронил каэспэшников и прочитал над ними псалтырь, который нашел все в том же заброшенном дачном доме. Да только девушку с гитарой хоронить не стал, да и отпевать, понятно, тоже: самому, дескать, пригодится. А любовь моя такова, решил грибник, что мне все равно — мертвая моя любимая или живая. И подумал грибник, что уж теперь настанет для него счастливая пора, но не тут-то было.

Ожила она ночью, да и заплакала:

— Что ты наделал? Не послушался ты моих друзей да на нас обоих беду навел. Не будет мне теперь покоя навек, да и тебе счастья не видать. Будем мы с тобой теперь души людские губить и рушить чужие жизни.

Так и вышло…

Вокруг нас клубилась туманом ночь. Вдруг рассказ старика прервался, потому что в другой комнатке его домика снова раздался звон гитарной струны. Пронесся окрест над местами, где умер Ленин, звук, именуемый «ми минор», и снова все стихло.

Старик посмотрел мне в глаза:

— Жена играет. Днем стесняется, а по ночам — ничего.

№4