НОВОЕ ИМЯ: Олеся Сурикова

*

В поэзии, не превосходящей высказывания, мало проку: проза высказыванию служит надежней и проще. Другое дело – восклицание. Возглас. Выдох. То, что не подчинено ровному прозаическому смыслу, заключая в себе огромное, порой чрезмерное содержание.

Когда интонация возгласа и выдоха становится узнаваемой, появляется поэт. Интонация Олеси Суриковой – не сообщение, не называние предмета или человека: она – зов, оклик. Или бесценный сплав называния и зова: имя Елены навеки обращено к Троянской войне, но Гомер никогда не говорил «Елена…» – так. Так произносил это имя, может быть, безумный искатель Шлиман, надевший на молодую жену драгоценный убор из древнего клада, еще не знавший, что нашел не Трою. «Для моей золотой немоты / Горше горького — ты. / Больше — ты, скоро кончишься ты: / Ни волос, и ни глаз, и ни рук, / Но звенящий зияющий звук, / Драгоценное древнее имя…»

Потому-то так органично обращение к фольклору в стихах Олеси Суриковой: оно никогда не стилизация, у него есть причина. Потребность в языке, у которого был звательный падеж, влиявший на весь строй речи. В современном и повседневном русском от звательного падежа осталось только «Господи!».

Оттого же стихи Суриковой не усложнены формально, близки к свободной речи: восклицанию только помешали бы и синтаксическая ловушка, и слово другого словаря.

«Девочки, мне бы к лодочке, / Девочки, отойдите»;

«Золотая тенькает стрела – / Господи! – в стекло мне: умерла!»;

«Девство твое комом в горле, рыбная кость, / Сухая злость, / Девичество твое, незамужество / Мне жизни поперек, / Милый друг, / Ужас мой».

Милый друг, ужас мой, – человек, не разменявший еще четверти века, говорит то, о чем узнают обычно много позже, а то и вовсе не узнают. Столкновение с абсолютным, с огромным, даже будь оно невыразимо прекрасно (тем более – будь оно невыразимо прекрасно) – ужас. Это, именно это (а не хорошее владение языком, не слух, не легкость речи) превращает стихи – в поэзию: осознание и ощущение абсолютного существования и невыносимого противоречия любви и смерти, драгоценности и утраты.

                                                                                                                              Екатерина Перченкова

*

В одном давнем тексте мне случилось выдать за собственное открытие довольно, как оказалось, избитую истину – о том, что где на Западе и на Востоке грусть, печаль, меланхолия, югэн, блюз и проч., у нас, русских, тоска. Разумеется, и грусть, и печаль в ходу, иначе слов таких не было бы, однако среди этих родственных состояний тон задает все же тоска.

С острой тоской сопряжена страсть (что-то подобное есть в испанском менталитете, но там монтаж как бы ускоренный). Именно о страсти, к чему бы она ни была направлена, говорится «как в омут с головой». Прыжок в омут – не мгновенный акт самоуничтожения: глубина закручивает, темная сила, сила безумия медленно утягивает на дно.

Олеся Сурикова пишет о любви так, словно воды омута смыли приставшую намертво за полвека к этой теме в поэзии иронию, натужное легкомыслие, браваду, наконец, скрытую за цинизмом и интертекстуальностью боязнь выказать всю боль до конца. Никакой уютной «пастельности» с «акварельностью», никакого снятия пафоса, перевода стрелки на быт, современные реалии. Время у Суриковой песенное и молитвенное, время боли-восторга, время обращения к тем двоим, вернее, к тому и Тому, без которых – никуда и никак.

Сурикова продолжает укорененную в русской любовной лирике традицию опоры на молитву, духовный стих и заговор, опоры больше чем стилистической. Традиция эта была подменена в последнее время решением сугубо стилизаторским, цитатным, в системе антуража.

Здесь же молитвенный и фольклорный напев – не краска, не «чужая речь», но родная кожа высказывания. И блатная, кабацкая нота звучит не заемным голосом, а по-женски нежно. Достаточно сложный рисунок стиха нигде не гасит ощущение естественности, наития.

Любовь сильна, как смерть, горе горько и просто. Тоска – в омут с головой, но прежде взглянуть на свет и на звезды, вдохнуть чистоты и прозрачности. Тут подстерегает срыв в накатанную есенинщину, и Сурикова порой проходит по очень тонкой грани. Но эту шаткость легко простить. Такой безыскусной, бесстрашной и глубокой отдачи себя любимому человеку, звериной тоски по нему и человеческой нежности, сливающихся в отчаянье-смирение, современная поэзия как целое со своими повадками и трендами не знает.

                                                                                       Марианна Ионова

***

Вот: говорю я —

Черные птицы взлетели

Имя твое выкликать:

Елена.

Вот: говорю я —

Имя твое — Елена.

Вот: влага, и травы, и рыбы.

Вот: горе стоит за стеклом,

Не мерещится, верно — стоит и врастает в холодную землю,

И нежно, и нежно поет.

Вот: горе поет —

Елена.

***

Е.

После темного, влажного и нутряного,

После бешеной крови в слепой ворожбе

Посмотри: из меня поднимается слово —

И оно о тебе.

Оно больше, чем день, тот, который не прожит —

И не может быть прожит согласно судьбе.

И тебя оно множит, меня же — итожит,

Это слово мое о тебе.

И дыхания нет, где есть воздух и воля,

Где есть правды суровая нить.

Оттого-то мне так ослепительно больно

О тебе говорить.

***

Е.

1

И вот являешься ты,

и боль становится больше,

и свет застывает,

и жизнь стоит за окном, от меня отдельно.

И жизнь стоит за окном, а смерть стоит меж оконными рамами,

между жизнью и светом.

А вдруг ты уйдешь?

2

Уйдешь — ничего не останется,

не будет ни стынуть, ни стыть, ни стоять.

Пока же — проходишь,

сумев распахнуть

такую тоску —

как окно распахнуть,

как выставить рамы —

поставив себя

между жизнью и смертью.

Ни воздуха нету, ни света —

но ты — между жизнью и смертью.

***

Е.

проясняется —

там, за воротами, где прежде были

снег и мгла, только снег и мгла.

и вот расходится.

и вместе с тем расходится кожа.

что вам всем нужно от плоти,

расходящейся, рас-стающейся?

только дух стоит

над землей за воротами.

И все освещается.

***

Для моей золотой немоты

Горше горького — ты.

Больше — ты, скоро кончишься ты:

Ни волос, и ни глаз, и ни рук,

Но звенящий зияющий звук,

Драгоценное древнее имя,

Нареченье звездами такими

И надзвездной такой высоты,

Что оправдана ты.

***

                                                        Саше

Ничего я не знаю,

Кроме своего тела,

Кроме круглой тяжелой своей головы,

Когда она падает в руки.

Господи, вот я смотрю за окно,

Я смотрю за окно часами,

Глажу горячий свой гладкий лоб –

И ничего, кроме тела, не знаю.

Господи, я ведь тебя не знаю.

бог мой, там, за окном, рассвет

(поздно зимой рассветает).

бог, мне вставать и идти,

имя твое назвать – а я своего не знаю,

ничего, кроме тела, не знаю.

Господи, я и любви не знаю.

Кто бы помог. Мне ли помог

гость мой ночной? кто бы помог

мне ли помог голос чужой

кто бы помог мне ли помог – бог?

Бог мой, которого я не знаю.

***

Е.

Тут

у меня есть кожа.

Там — только белые кости, и желтые звезды, и дым,

и сиянная правда,

и пустая дорога.

Тут

я ращу свою смерть в животе, я целую, и что-то даю, и что-то беру,

Там — только желтые кости, и белые звезды,

И то, чего я не просила,

Чего тебе не скажу.

***

Е.

Деревянное зодчество, черный ноябрь,

Черные избы на белом море,

Черные замки над белой водой,

Над холодной водой туман.

Ты зверей послала искать меня,

Ты волков посылаешь найти меня,

Чтоб я стала гостью твоей, сестрой,

Чтобы в черном доме, в черном лесу

У холодной воды — поить водой,

Кормить лебедой,

Чтоб укрыть до срока меня землей,

Чтобы спрятать меня под землей,

Золотую шкатулку, янтарный огонь,

Никому не отдать, чтоб никто не видал,

Чтоб никто не украл —

Посылаешь волков, простираешь ладонь.

Над водою туман, над туманом звезда,

Утро в лапах соснового бора.

Над холодной землей стоит беда —

Но уляжется скоро.

***

Е.

Все тобою полно и звенит,

и мой голос восходит в зенит,

в свет звучащий, в сияющий воздух —

и в том свете холодном стоит,

и к тебе говорит.

Нет креста, а есть луч и есть шар,

есть звенящая горем душа,

и есть звук, и есть свет, и есть звезды.

Только к темной воде не ходи,

в воду темную ты не гляди

и не стой

над спокойной водой.

Все кончается: страшно и просто.

***

Е.

Я, никогда не щадившая,

Пощады прошу: от щедрот твоих,

От жажды твоей, от тебя — не во мне,

Но извне —

Пощади, жено, пощади.

Не ищи меня, жено, больше,

Не шепчи, как искала в ночи, как шептала в ночи,

В черной ночи, ночь за ночью.

В черной ночи, ночь за ночью,

Не воплощайся, жено,

Не воплощайся, Елена.

***

Ох, Елена (увы, Елена), слезы, сказали мне,

Хороши только к Господу обращенные,

Только так, мне сказали.

А когда тебе больно, Елена, то плакать — нельзя,

Если плачешь — молчи, никому об этом,

Не бери на себя греха и позора.

Я, Елена, что видала, слушай:

Посредине речки запесок,

Уточка наискосок,

Девочка с косой

Замерла — и чую, что-то страшное.

Я слыхала, Елена, что осень стоит, как вода,

Что под утро туманы и ночью туманы.

По колено в воде — и по пояс в воде,

И лицо отразилось в воде, но как будто чужое.

Чье лицо показалось, Елена?

Ты не помнишь его, Елена?

***

1

С берега крутого — к лодочке,

Девочки, к лодочке.

Тихая водичка, темная.

Девочки, косу мне отрежьте,

Выколите глаз,

Девочки, мне бы к лодочке,

Девочки, отойдите.

2

посреди реки в суденышке,

в утлом суденышке,

посреди воды

пою,

вой над водой

стелется,

рыба-окунь плещется

и кивает страшной головой:

я молчу, но я с тобой,

ну, ступай ко мне, красавица,

тут тебе и быть, если там не нравится.

3

Опойка, ублюдок и сволочь

На старой гармошке хуярит «Златые горы»,

Мигает, топает ногой,

Ждет, когда я поведу плечом, закружусь, завою,

Стану сопли пускать пузырями,

Попрошу у девочек водочки,

Попрошу мне обрезать косу,

Попрошу мне выколоть глаз,

Пойду к реке топиться.

***

Девство твое комом в горле, рыбная кость,

Сухая злость,

Девичество твое, незамужество

Мне жизни поперек,

Милый друг,

Ужас мой.

Сидишь на венчальных своих простынях, крахмальных своих простынях,

Белоснежных своих простынях.

И простыни ждут, и груди темнеют и ждут.

Зима за окном с открытым ртом,

С черным открытым ртом

Глядит сквозь стекло на твою свечу,

И ходит все, ходит все, кружит все.

И я вместе с нею гляжу, и я вместе с нею молчу,

Свет мой, любимая, ужас мой.

Ходит зима, ставит кругом зеркала,

Тебя, неподвижную, множит.

Нежность моя, где ты была?

Нежность моя, ты была?

Кем ты была, Господи Боже?

***

                                                  Г.
Золотая тенькает стрела –

Господи! – в стекло мне: умерла!

Золотая тенькает стрела:

Этой ночью псица умерла.

Я спала прозрачно и светло.

Господи! Стрела твоя – в стекло

Мне: зачем же ты спала,

Ночью псица выла и звала,

Этой ночью псица умерла.

Господи, зачем же я спала.

***

Офелия, в ладони поглядись,

В сложенные лодочкой ладони,

Офелия, ты держишь зеркала.

Ты вся свое же зеркало, вода,

Утопленница милая, ты вся вода себе, и зеркало, и смерть.

Елена, я глядела на тебя,

Ты вся была вода, и зеркало, и смерть –

И я ослепла.

Елена милая, я так ослепла, глядя на тебя.

Офелия, подай воды напиться,

Слепая девочка, подай воды.

№4