КАРТЫ МЕРКАТОРА: Ирина Перунова

ЛОВ

Как над грудою рыбы парят пузыри,

обаяние дыбы под знаком зари,

осязание жаберных крыльев словес,

ловко снятых с крючка и теряющих вес

на песочной меже, как скрипит чешуя…

вот и песня уже:

Виновата ли я

подпеваю девчонкой хмельному бабью —

Виновата ли я, что люблю.

Мне лет семь в этом сне. Тянут песню гуртом.

Я запомню себя с шевелящимся ртом

и забуду себя. Я играю в Ассоль,

подаю им лаврушку и соль.

Как доспехи надраен песочком котел.

Вот я — Жанна д’Арк! Но глотает костер

лишь очистки, охвостья, щепу, шелуху.

Бабье царство колдует уху.

Виновата ли я, что мой голос дрожал —

чешую о песок вытирают с ножа.

А дымок отлетел.

А туман поредел.

А мужчины и мальчики в небе-воде —

в невидимок-людей достоверно играют:

эти сети они без меня выбирают.

Исчезают-встают — подождите нас тут!

Исчезают-встают — подождите нас тут!

БЕЛЫЕ СОВЫ

Бескомпромиссная тупость ножей

в поле отсутствия братьев-мужей.

Белые совы,

невесты Христовы —

в поле отсутствия братьев-мужей.

Спицы вязальные ходят, заломлены,

в женских руках

или в клювах — соломины?

Кажется сценой топчан их, насест.

Сольные роли, но выклеван текст.

Мимика театра бессрочного жеста

в утлом единстве часа и места.

Так распускают узлистые шали:

нить золотая и нитка из стали

выцвели обе, но обе крепки —

не рассучить колтунов на клубки.

Мерзлая сыграна в лицах земля,

как не чужая для спицы петля.

Кто вы такие,

чтоб вытянуть нить?

Только и времени — шаль доносить.

***

Не имея оттенка, нежнее котенка,

не брезгливее кошки, тактично и тонко

между крошкой и скатертью,

ложкой и щами —

навещает спонтанно:

«На выход. С вещами».

УРОНИЛИ МИШКУ НА ПОЛ

Стихи и звезды остаются…

Георгий Иванов

За эти норки-чернобурки

с полетом в собственном авто

пять лет цитировали урки

вам в норах Агнию Барто:

как Мишку на пол уронили,

потом поставили на кон.

Как почки, лапочки отбили,

и тронулся умишком он.

Стихи и звезды оставались

глотать венозное вино,

но вы звездой не назывались,

и было вам не все равно,

что Мишку на пол уронили,

потом поставили на кон,

что в общей яме схоронили,

что смотрит он со всех икон.

***

Мазни по сердцу гримом —

и мимо, мимо, мимо

почетных граждан Рима

под циферкою три,

пока суфлер заплечный

грозит геенной вечной,

ах, Ангел мой увечный,

прошу, не истери.

По огненной геенне

иду себе, не гений,

насвистывая танго,

а может быть, тангó,

на дураков в геенне

нет никаких гонений:

не плохо, друже, хуже,

чем было до того.

Мазни по сердцу гримом

и ври неоспоримо,

не все дороги к Риму,

случаются и от.

Не верит Станиславский,

а Мейерхольд — смотри, он

на Вы, на Вы, на выход

из цирковых ворот.

***

Слишком седой пробор

мальчика для битья.

Слишком стальной прибор

нежному для бритья.

Сложно ему, вполне

впавшему в забытье

не по своей вине,

это житье-бритье.

А поглядит одним,

а не другим глазком —
Ангел стоит над ним

с бритвенным помазком.

СОЛДАТИК

Шел солдатик оловянный,

нелюбимый, нежеланный,

только стойкий — если столько

оловянных слез пролил:

ни одной из них — пустой,

неприцельной, холостой.

Шел солдатик оловянный,

а казалось, что седой.

Рядом шел солдат стеклянный,

первым снегом осиянный,

на войну не слишком званный,

напросился — взяли впрок.

До того был взгляд прозрачен,

что казался всем незрячим,

был обут и в полк назначен,

все казался — без сапог.

Ну и третий — как ведется,

сам дурак вослед плетется,

на затылке стружка вьется,

темя брито под верстак.

Даст зеленые побеги —

оберут на обереги,

а последний листик пегий

отлетает на рейхстаг.

Эко, дщица! С деревянной

рукавицы жамкал манну

снега первого чужого,

дарового натощак.

Набивает безымянный

манной снежною карманы,

а на первого-второго

не считается никак.

До рейхстага ли, на Трою —

добровольцами из строя

вышли только эти трое.

Изумлялся младший чин,

чужедальнею порою

им одну могилу роя:

всё, казалось, было трое,

оказалось, что один.

№4