КАРТЫ МЕРКАТОРА: Егор Мирный

прятки

лида говорила: "спрячетесь, а Бог вас найдёт,

выведет на чистую воду и поведёт по ней

в открывающийся портал, в надвигающийся костёр",

а сама в это время тушила рыбу на малом огне,

а сама месила тесто и думала вслух:

"в конце концов вы ничто, серебряная трава,

играющая мнимым светом своим на тёмном ветру,

представляющая себе, что знает, что такое слова";

потом вытирала руки о белый-пребелый подол,

белые-белые руки как белая-белая смерть,

приговаривая: "а я ведь никогда не была молодой,

у меня никогда не было родителей, я не могу умереть",

и так смотрела на нас, словно в последний раз:

"этот опыт удачнее прошлых, он будет сейчас завершён,

прячьтесь лучше:

в себе, в убывающем времени, в выдуманных мирах.

туки-туки, я Бог. я вас опять нашёл"

кафель

он ударился головой об ванну, поскользнувшись на мокром кафеле,

и на ясном лице его образовалась прореха -

Ева шепчет Адаму, глядя на мёртвое тело Авеля:

"я не помню этого человека."

и целует, целует в глаза спящего Каина,

который вдруг просыпается на лоне природы

в грозовой темноте, где божественные мелькания

светлячков, а большего не происходит,

потому что Бог захлопывает книжку и ложится спать,

двери захлопывает и ложится спать около

маленького Адама, которому завтра рано вставать.

Адам в глубоком бреду, обжигаясь, трогает

крестик, проступающий на груди, "я не знаю этих людей", -

жарко бормочет он, и платье венчальное

вспыхивает на Еве. Каин пытается ходить по воде,

у него почти получается.

мелководье

не будет здесь ни выдоха ни тлена

поройся в темноте и вынь себя

барахтаешься там на мелководье

где голод поколений по колено

и засветло подземное трубят

и речь живую за нос переводят

молчишь на свет выращиваешь снег

и от любви не требуешь возврата

но давишься отравленною пищей

переходя в седеющий свинец

спекаясь с замусоленною ватой

широк и потому взаправду нищий

мертвеет но не пахнет и не жмёт

и более пожалуй не болеет

подашься в рыбаки не выйдя вон

на утро сух и стоек но помёт

не сходит червоточина белеет

и вырастаешь в топку головой

залог

запомни что ты была

шарахалась по округе

наткнувшись на зеркала

назад заводила руки

тянулась к речной воде

к её простоте и роскоши

запомни слепящий день

и в память забитый колышек

какой чистоты залог

давала ты удивлённая

вступая в кустарник слов

молитвенник для влюблённого

где смерть молода свежа

где в душах Господь купается

так плотью не дорожат

и сердцем не откупаются

так правдою не кривят

не выдержав напряжения

когда возникает связь

похожая на крушение

и ахнув сбегает вниз

развратницей обнажённой

любовь как заблудший свист

от прошлого отражённый

Хочется...

...гармонии прокуренной весны,

Взлетающей звезды, звенящих статуй.

[Сквозь щель в туннеле времени видны

В асфальт закатанное солнце, плотный фатум].

...остаться и в сухие дни-пески

Ронять себя из глаз одноэтажек.

[Как долго гнали наши городских

Туда, где городские били наших].

...звучаний сыроватых, жестяных,

Подобранных в дымящей подворотне;

Горячей воскресительной войны

Длиною в огнестрельное "не больно".

каемочка

голая суть, голубая каемочка,

горы и горы зимы.

спит на тарелочке сытая рюмочка,

сыплется жареный жмых.

вас покусали, а нам показалось, что

мило, светло, хорошо.

маленький, хватит, не дуйся, не балуйся,

прячься в горластый мешок.

уголь по хате, пшено на завалинке,

теплая пыль под глаза,

черная смерть — не испачкайся, маленький, —

будет о чем рассказать

деду, соседу, сестрице затюканной,

всем не вернувшимся им,

что за озябшими досыта дюнами

каждый подолгу любим.

тонкая тьма, золотое сечение

жизни и семечка дня.

так распускают себя по течению,

так забирают меня.

котлован

белое чудовище рассвета

выходило в белый котлован,

поднимало веки человеку,

раскрывало ветреный словарь

щупальцами, белыми, как небыль,

и быльем, похожим на белье,

заслоняло пористое небо,

наполняло вечности бульон

жесткими сухариками жизни,

закипало, булькало, текло,

белое чудовище капризно

сквозь добро процеживало зло,

забивало воздухом провалы

в измеренья теплые вовне

с оторочкой алой вдоль каналов

будущего белого вдвойне,

прошлого, белеющего тише,

речью освещая тишину;

появлялось у неспящих вишен,

тоже неспособное ко сну,

принимало мир и задыхалось

от нездешней радости, приняв;

Слово, то, что было в изначалье,

с языка срывало у меня.

переходы

знаешь, оливия, гладкие переходы

из пеленальных комнат в глухие воды,

где пузырится свет, облекая в пену

наше бессмертие. лопнувшие ступени,

тканевый воздух, вышитый небосводом,

скоро, оливия, только умри - и вот он,

вспоротый сизарями цветёт и дремлет.

ты ли из глаз моих вынимала землю,

ты ли мне чёрным лебедем в спину билась,

твой ли рубиновый голос горчил рябиной?

выклюй, оливия, из мирозданья осень.

некого тут прощать: на прощённых возят

айсберги городов и вулканы храмов.

тот, кто спасён тобой, тот смертельно ранен.

воин из памяти, бог из живого металла,

я бы остался с тобой, но меня не осталось.

погонщик

где кипят молодые поля, зеленеет сердце,
подоконник небес покат, слюдяное солнце,
через тьмутаракань в тараканюю тьму несется
предводитель овец, и его погоняют овцы.

их никто не считал, потому что сломались счеты,
потому что пришла зима в сапогах и в мыле,
заглянула в тебя, загорелась тобою — чё там?
затяжная вода, заповедное дно. милый,

не про всё птичий газ — выдыхай, вы-ды-хай, ну же,
выживай, ничего, перебьешься, оно — просто.
предводитель овец, выходя из тебя наружу,
призывает предсмертно овец на последний постриг.

где звезда набекрень, растворимая даль, голубь
в оперении жарком летит и не знает края,
ты стоишь перед главной овцой в январе голый,
и сырыми губами с тебя она кожу сдирает.

прохладно

прохладно так, что клеится вода
к воде, не здесь, не тот заплечный берег,
запечный беринг, талая звезда —
прикрой ее, душа, могила, вереск,

огонь, свинец, пустыня, простыня —
уже не видно, видимо, невинно
тем, от кого дыханье перенял
для тех, кому оно смешно и длинно.

где будущее снов равно тебе,
но ненадолго, на змеиный отблеск.
подвздошный гул, цикада на губе,
тепло под кровлей, только нет здесь кровли —

одно бессмертье, да и то в залог
земли, чумы — не разгадать, не выпасть
пробелы заполняющей золой.
прохладно так, что накося и выкусь!

на заоблачной станции

после меня ничего не останется,

после меня совершится потоп.

матовый свет на заоблачной станции,

голый простор,

воздух былого, что угли за пазухой.

кто-то бесплотный виски мне сожмёт,

станут о жизни подробно рассказывать,

но без имён,

словно о музыке без композиторов

или о небе, не знающем птиц.

вдоль голосов этих, тёмных, пронзительных,

буду идти

в белую мглу, где свободой очерчено

то, до чего не касается взгляд,

дальше, чем всё, что имеет значение,

дальше, чем ад.

детством пахнёт и любовями рыжими,

слово, теплея, вздохнёт чуть вольней,

станет беззвучным, но чутким и слышимым,

будто во мне.

так полоса из живого молчания

перечеркнёт и надежду, и страх,

чтоб отпустить за пределы отчаянья -

дальше, чем рай.

№4