КАРТЫ МЕРКАТОРА: Анастасия Юркевич

***

Не дай мне, Господи, сойти с ума

Дай мне вернуться, всё начать с начала

Все незнакомые кругом дома

Всё — будто здесь я раньше не бывала

Не выживала и не зимовала

Не ворошила теплые тома.

А лета не было. Смущенный, прочь

Уходит август поступью неловкой.

И недостаток воздуха точь-в-точь,

Как будто кто-то мне из ночи в ночь

Гортань шнурует намертво веревкой,

И ни себе, ни лету не помочь.

Август 2005

Рим — Женева

I

That’s how it goes. До, после

полуночи, смерти; после последнего

слова, не прозвучавшего — возле…

Город значительно ниже среднего

плотно застрял в окне. Моего на то

согласия не было. Немного обидно.

Впрочем, уж если оно пошло на то —

Все равно темно. Ни хрена не видно.

Всего за два самолетных часа

похолодало на два сезона.

Mount Blanc зато сверху узнался сразу,

как будто с ним с детских лет знакома.

Спуститься на реку. Тьма. Уродство.

Первое зданье — банк Jakob Rafta.

Тоже Jacob. У этого, правда,

денег на все тридцать три первородства.

В общем-то, все мы суть зверье:

Тот — рыльце в пушку, этот — волком воет.

Каждому, как говорится, свое…

Некоторым, правда, еще чужое.

II

Встречаться. Бояться того, что кто-нибудь

нарушит молчание. Между делом

спать друг с другом: до живого слова путь

куда длиннее, чем до любого тела.

Лгать невозможно. Но надо. Целы

овцы, и волки, опять же, сыты.

Утром была в Ватикане. Капелла

Сикстинская, ясно, была закрыта.

Вообще, турист из меня неважный:

карт не люблю. Не сливаюсь с толпою.

Петр не радует: видеть страшно,

Что они сделали с его стопою.

III

В сущности — нам ли бояться осени.

Время тянется, что кусок резины,

и пахнет так же. Вверху — ни просини.

Не думая слушаться Мнемозины,

воспоминания дали деру.

В комнате, нами оставленной нáдолго

(навсегда), подобный уставшему мародеру,

сидит портье, в руке держит яблоко.

21 сентября 2005

***

Поговори, поговори со мной:

Не пишется. Недели словно годы.

Меня тошнит от здешней непогоды

От их соседей за ночной стеной

От их чужой, нерадостной природы.

Мне этот дождь их местный затяжной

Так опостылел, что и жить не мило.

Вот ком словесный — лепишь что есть силы

А он тяжелый, взрыхленный, больной

Как будто его влагой размочило.

Поговори со мной, поговори…

Не пишется, не тянется. Все рвется,

Не сеется, не пашется, не жнется,

То раздвоится, то в одно сольется

То комаром назойливым завьется

В висок наметясь. Маясь, до зари,

Все жилкою болезненною бьется

Мигреневой… То хнычет, то смеется,

То, вроде, здесь, то эхом отдается

То мнется, застеснявшись, у двери…

Но не дается, Боже, не дается!..

О, не давай ему со мной играть!

Скажи, нам мало времени дается

Скажи ему, пусть больше не смеется

Скажи ему — нам скоро умирать.

Как нам дается свыше благодать

Так слово нам оттуда же дается.

И наплевать, что не предугадать, —

Пусть перестанет, пусть ко мне вернется!

О мальчик, Муза, трудно нам живется!

Отдать, замучить, перевоспитать?..

Но ведь красиво?..

Август–сентябрь 2005

***

Гулять? Гулять — нет, а уж если — то только вечером,

В час, когда сборщикам податей, автомобилевладельцам, отцам семейств,

Как и самим их семействам (поклон им), делать более нечего,

Кроме как тихо сучить шершавыми чипсами в скользких пакетах,

До голубых зрачков сужаясь, список чужих злодейств

Пополнять; головой лениво кивать, одобряя, поругивая всласть

То тех, то этих. Время, теряя над ними власть,

Не видя выхода, отыгрывается на предметах,

Кои, будучи неживыми четко и по определению

(Уж у кого-кого, а у этих натура — solid),

Неподвластны сомнению, соответственно — смерти, тем паче — делению

На некие сущности. Впрочем, мыкаясь по вечному бездорожью

Собственных измышлений, пока не наскучит или в боку не заколет,

Забредешь иногда ненароком с виртуальным визитом

К помянутым выше одушевленным, а выйдешь эдаким монофизитом, —

Тезис доказан: сущность одна, и, похоже, она не Божья.

Выйти, что ли?.. Пожалуй. Если чуть приоткрыть окно, то там

Достаточно, вроде, тихо, да и снег лежит не последней пробы,

Ступая по коему ты вовсе сейчас не обязан идти по чужим следам,

И даже знакомая ель (без детских колясок дерби) стоит кружевная

До неприличия, и скамейки все занесло. Да, выйду, пожалуй, чтобы

Из форточки вровень с улицей вдруг рванулся китайский говор:

Студенты, видимо — мастера молоточков да войлока. А может, повар

Из ресторана напротив. Новый год грядет, сам, верно, о том не зная.

Говорят, а точнее, я себе говорю: все написанное — вторично.

«Если можете, мол, не пишите». Да и впрямь, после Этого да Того

Приставания к Музе, да и вообще перо в руке — неприлично.

С другой стороны — самая эта мысль, далеко уж не в первый раз

Песку подобно скрипящая на зубах поэтовых, до того

Скрипела уже так часто, что вряд ли теперь в последний.

Вторичны ли, скажем, в Теплом Стане рога в передней?

Наверное. Но уж точно не для меня. Не для нас.

Если честно, значительно менее радует мысль о том, что

Все это может закончиться, без звонка и вот так, сразу.

Ни тебе черно-белого слалома, ни рук протереть платочком,

А просто: пианиста хватил инфаркт, получите обратно свои билеты.

И ничуть никого не заботит, что ты не закончил фразы.

Вроде и путь исхожен, но на пути Херувим — и баста.

Вот и молись теперь, память ломая о корку наста,

Чтоб это — только зима, чтоб выжить, чтоб продержаться до лета…

28 декабря 2005

Первая песнь Ахиллеса

Вот уж двенадцатый день, как Гектора тело волоком

За колесницей кургана вкруг, сквозь данаев станы,

А ночи мои все бессонны, все солоны, Понт воет волком,

Зверь бежит на ловца, нецелована дева давно, да только

Толку? Вой не вой, друг в кургане молчит упрямо.

Выйди, скажи хоть слово, благо солнце еще не встало,

Ласточка, утро серое… Двенадцать юношей махом

Единым — мало тебе? — коней отборных, да тканей — скажи хоть — мало:

Будет тебе еще — людей, лошадей, металла,

Лат меднокованных, дев да волов — всё в огонь, да поди всё прахом,

А что останется — в играх дарами, в бегах да в боях кулачных

Пусть разойдется. Эти ли, те ли кровавую землю рыли —

Мне что с того? Впрочем, разум мутится и мысли, что волны, скачут —

От одиночества, верно… А от ночей бессонных даже кони заговорили:

То напророчат черного, то, глядишь, по тебе заплачут.

В зубы дареным не смотрят, только бог твой, как есть, продажен,

Слово б сказать, да некому, да и слово застряло комом.

Видно, от дыма глаза слезятся, и воздух в гортани влажен,

Город проклятый троится, не различить ни башен,

Ни старика на стене, — все ль стоит? И стена знакома

Паче ладони собственной, вот уж девять лет ничего другого,

Кроме стены, да Понта, да дрожания в воздухе насекомых.

29 января 2006


№4