ПРОЗА: Андрей Юрич: Ржа (отрывки из повести)

1.

- Это джунгли!

Алешка посмотрел вокруг.

Вершины сопок тихо розовели в стеклянном небе. Над ними, как жук на нитке, закладывал длинный вираж гулко жужжащий «кукурузник». Ягель и мохнатые веточки «зассыхи» у алешкиных ног исходили прелым ароматом. Тонко звенело комарье.

- Да, ну, нафиг, джунгли! – сказал Алешка, - тут прерия! Индейцы в прерии живут! Я в книжке читал.

Он взглянул на своего друга большими черными глазами в пушистых ресницах.

- Дурак! – снова сказал ему друг Пашка, такой же черноглазый и круглолицый – Если в прерии, то лошади нужны! Ты где лошадь возьмешь? У тебя есть? А в джунглях только лук нужен!

- Я не умею делать лук, - смущенно сказал Алешка, и посмотрел на поцарапанные носки своих резиновых сапожек зеленого цвета.

Он сидел на сухой травяной кочке, вытянув ноги, и рвал зассыховые ягодки. Они блестели и катались в ладони, как дробь.

- Это проще, чем лошадь! – съязвил Пашка.

Он сидел напротив, на кочке поменьше. Она была сыровата, и сквозь штаны к пашкиному заду постепенно подбирался холод.

- А, может, пусть будут лошади? – робко спросил Алешка.

- Ты чо, как маленький… - Пашка вздохнул, - Ты, пойми – так не интересно. Должно быть только то, что есть.

- Ладно, я папу попрошу, - сказал Алешка, - Он умеет делать лук.

- Попроси, - кивнул Пашка.

Они встали. Пашка отлепил от задницы промокшие штаны. Алешка кинул в рот горсть ягод, пожевал, проглотил пахучий сок, остальное выплюнул. Потом еще раз плюнул. Слюна была фиолетовой.

- Губы черные? – спросил он.

- Черные, - сказал Пашка. – Не отмоешь.

Они засмеялись и пошли сквозь кусты карликовой березы в сторону розовых от солнца пятиэтажек, которые издалека выглядели набором детских кубиков.

На следующий день мальчишки встретились под собственным домом. Они были соседями. Пашка жил в первом подъезде двухэтажного двенадцатиквартирного дома, Алешка – в третьем, последнем. Длинный деревянный дом стоял на сваях, и был обшит по цоколю досками. Там, внизу, между ошкуренными стволами свай, на обмотанных толстой алюминиевой фольгой трубах канализации и отопления, был один из их «домиков».

Они поздоровались и помолчали, глядя на улицу сквозь щели в досках. От свай пахло опилками.

- Чтобы сделать лук, нужно хорошее дерево, - начал Пашка, - Верба не пойдет. Лиственница слишком твердая…

- Я спрашивал у папы, - продолжил Алешка, - Он обещал сделать…

Алешка врал. Ему было привычно врать о своем папе. Впрочем, также привычна была для него и правда об отце. И, спроси Пашка сейчас, он бы рассказал, что папа опять напился пьяный. И он, Алешка, понял это, как только переступил порог квартиры вчера вечером. Его рот еще был полон фиолетовой слюны и свежего ягодного вкуса. А квартира была полна оглушающей вони пьяного немытого тела. Ощутив этот запах, Алешка вздрогнул. Он, как всегда в таких случаях, быстро прошмыгнул в ванную, потер там фиолетовые ладони куском белого мыла и умыл лицо. Потом так же быстро, стараясь оставаться незаметным, перебежал в зал, где ему уже было постелено на раскладном диване. Поверх одеяла сидела Алешкина мама. Она посмотрела на Алешку деланно-веселыми глазами и спросила, почему он решил улечься не поужинав. Алешка знал, что прикидываясь веселой, она надеется обмануть его – чтобы он не ощущал всей серьезности и болезненности происходящего. И, жалея свою маму, Алешка обманывал ее – тоже прикидывался веселым…

Все это подумалось в его голове, когда Пашка заговорил о луке.

- А из чего твой папа обещал сделать? – спросил Пашка.

- Не знаю, - Алешка пожал плечами. - Он нигде тут хорошего дерева не достанет. Здесь только лиственницы и кусты.

- Может, он поедет на рыбалку, - снова соврал Алешка (его папа никогда не ездил на рыбалку), - Там, внизу, ведь растут нормальные деревья.

- Мой тоже может поехать на рыбалку, - Пашка знал, что Алешкин папа никуда никогда не ездит, но понимал и прощал такую ложь.

Они помолчали. Сидеть под домом было приятно. Нагретые солнцем доски отдавали внутрь мягкое тепло. Комары сюда не залетали. Иногда приходили какие-нибудь собаки или кошки, которых можно было гладить или, наоборот, пугать криком и страшными рожами.

- Пусть будут луки из вербы, - предложил Алешка, - А если твой папа, или мой, поедут на рыбалку, то наши луки станут просто лучше.

- Ну, да, - Пашка задумчиво потер подбородок, - А мы пока поучимся стрелять.

Они улыбнулись друг другу лицами, рябыми от солнечных капель, брызжущих сквозь щели досок.

- А как мы будем называться? – спросил Пашка, - Ирокезы или сиу? Чероки! Навахо!

- Да, ну нафиг… - поморщился Алешка, - Все эти племена постоянно с кем-то воюют и ненавидят других индейцев. И вообще, какая разница, как называться, если кроме нас тут индейцев нет. Мы будем просто индейцы. Настоящие индейцы.

- Ну, тогда надо что-нибудь сделать, чтобы начать, - сказал Пашка.

- Мы уже начали, - сказал Алешка, - Пойдем делать луки. Резинка для трусов сойдет на тетиву?

Стрелы летали плохо. Даже пущенные под углом вверх, они тыкались в землю метрах в трех от стрелка. Да при этом еще кувыркались в полете. Луки из ивовых и березовых прутьев были сырые, мягкие, не упругие. Через несколько выстрелов они сгибались и больше не пружинили. Алешка сделал тетиву, как и собирался, из бельевой резинки, Пашка – из тонко отрезанной полоски медицинского жгута. Алешкина тетива к концу дня растянулась и болталась так, что он, стыдясь этого болтания, выбросил свой лук. Пашкин жгут лопнул и больно прижег левое запястье.

Они экспериментировали с оружием на самом краю поселка, там, где тундра лежала сырым ковром под сваями последних домов. Но даже здесь шлялись какие-то малолетние карапузы в болоньевых курточках, и полузнакомые девчонки хихикали над лучниками самым подлым образом.

В конце дня было решено нарезать прутьев разной толщины и уложить их на просушку в укромном месте. Таким местом сочли крышу недостроенной и брошенной пятиэтажки, там же, на краю поселка. Охапки прутьев они затаскивали на крышу через чердачный люк по шаткой лестнице, сваренной из арматурных стержней неизвестными строителями. Прутья раскладывали в тени, за выходами вентиляционных коробов. Потом лестницу долго прятали в куче строительного мусора внизу.

Через несколько дней, тоже вечером, они вернулись за прутьями. Раскопали лестницу. Кряхтя и звонко матерясь, минут тридцать втаскивали ее на площадку пятого этажа. Там их ожидал неприятный сюрприз: несколько окурков с желтыми оплавленными фильтрами, втоптанные в цементную пыль.

- Тут кто-то был, - тревожно сказал Алешка.

- Лестницу не нашли, - уверенно ответил Пашка, - Без лестницы на крышу не залезть.

Когда они, оттянув железной лестницей руки и кое-как установив ее в проем люка, поднялись на крышу, ветер взъерошил их волосы и вздул пузырями старые спортивные куртки. На крыше было пусто. Прутья были рассыпаны по бетонным плитам.

- Здесь были, - удивленно сказал Алешка.

- Хм… - ответил Пашка, - Непонятно… Ладно, все равно просохли.

Он подобрал прут и попробовал согнуть. Прут треснул. Пашка походил по крыше и выбрал другой, потолще и подлиннее, и тоже попробовал согнуть. Прут лопнул со звуком новогодней хлопушки. Алешка притащил еще несколько прутьев. Пашка проверил каждый. Один прут хорошо пружинил и не ломался. Тогда Пашка достал перочинный ножик, принялся ошкуривать и подравнивать концы прута. Алешка смотрел, тараща от усиленного внимания глазища.

Пашка прорезал на концах прута круговые бороздки и вынул из кармана тетиву – капроновый шнурок с петельками на концах.

- Помоги, - сказал он Алешке, сел на колени, упер конец прута себе в грудь и, взявшись за другой конец, согнул обеими руками.

Алешка, неловко и торопливо, путаясь в собственных пальцах, натянул капроновые петельки на сблизившиеся заостренные концы. Пашка положил перед собой готовый лук. Лук вышел кривым и вовсе не красивым.

Пашка взял его в левую руку, тронул пальцем тетиву - та расплылась и тихо загудела на ветру. Он, не отрывая взгляда от своего оружия, пошарил рукой по бетону и подобрал тонкий прутик. Осторожным движением поставил прутик на тетиву, вложил другой конец в криво прорезанное ложе. Поднял лук над головой, натянул тетиву и отпустил. Капроновый шнур звякнул, как ненастроенная струна, и прутик взлетел по высокой крутой дуге. Потом упал, кувыркаясь в воздухе. Индейцы засмеялись.

2.

На дне распадка тихо журчал ручей, почти невидимый под черными камнями и салатно-зелеными подушками ягеля. Вдоль ручья густо кустилась береза. В ее зарослях молчаливыми парочками паслись куропатки, оставляя на камнях и ветках маленькие серые и коричневые перышки. Солнце висело над сопочной грядой, прогревая гудящий комарами влажный воздух.

- Нашел! – крикнул Пашка. – Уже четыре!

И поднял над головой серое длинное маховое перо. К нему, шлепая по сырым кочкам, подбежал Алешка:

- Это еще красивее, - выдохнул он, разглядывая изящный изгиб и блестящую поверхность пера.

- Пошли, куда посуше, - предложил Пашка, - подумаем, как их приделывать.

Они отошли от ручья и стали подниматься вверх по солнечному склону распадка. Минут через тридцать, на гребне сопки, они огляделись. Склон, по которому они пришли, был залит желтым медовым светом, противоположный склон тонул в синей тени, и даже отсюда можно было видеть, как вдоль него перемещаются призрачные комариные облака. Здесь, наверху, всегда дул ветер, и комаров сносило вниз.

- Смотри, там кто-то есть, - Алешка указал рукой.

В их направлении по северному склону гребня шагала маленькая человеческая фигурка. Человечек остановился, поднял голову и явно заметил их. Снова пошел, теперь уже точно к ним.

- Блин, - сказал Пашка, - Куда ни пойди, везде кто-то бродит! Вроде, малой какой-то… Чего он к нам прется?!!

- Не знаю… - сказал Алешка, - Он мешать не будет. Если что – прогоним.

Пашка кивнул. Они уселись на теплые плоские камни и разложили перед собой лук, тонкие ровные прутья, перочинные ножики, катушки ниток и перья. Перья, чтобы не улетали, придавили камешком.

- Ну, и чо? – спросил Алешка.

- Надо как-то крепить перья, - объяснил Пашка, - чтобы они ровными были и торчали одинаково с двух сторон стрелы. Ты крепи, как сам придумаешь, и я – тоже. Сравним, у кого лучше получилось.

Они взяли ножики и засопели от напряженных раздумий. Потом каждый начал резать прутик. Пашка расщепил конец прута и пытался закрепить перо в расщепе. Алешка старался процарапать кончиком ножа углубления в прутике, вложить в них перья и примотать нитками. Ни у одного из них толком ничего не получалось. Два пера уже были безнадежно испорчены, когда над камнями замаячила чужая черноволосая голова с узкими темными глазками.

Маленький бледнокожий мальчишка в пыльных брючках и синей спортивной кофточке подошел к ним на несколько шагов и остановился.

- Зайцев видели? – спросил он, отрывисто и нечетко проговаривая слова.

- А ты их чо, ловишь? – спросил Пашка.

- Нет, я зайцевое гавно ем. – объяснил мальчишка.

- Зачем? – удивился Пашка и пристально поглядел в невозмутимое лицо незнакомца. – Ты вообще кто?

- Я – эвен. Вкусно. - ответил мальчишка сразу на оба вопроса.

- Вкусно? – снова спросил Пашка.

- Да, сладкое, - покивал головой пришелец, - Меня зовут Спиря. А вы кто?

- Индейцы, - сказал Алешка.

- А-а… - спокойно сказал Спиря, - А вы видели здесь зайцев?

- А у тебя глисты не заводятся? – спросил Алешка.

- Заводятся, - охотно подтвердил Спиря, - Мне их бабушка выводит. Она в больнице работает, медсестрой.

Он поморщился, вспомнив бабушку, глистов и больницу.

- Спиря, - спросил Пашка, - А ты умеешь перья к стрелам прикреплять?

- Да, - просто сказал Спиря, - Давай, покажу.

Он подсел к индейцам и взял в руки Пашкин ножик и прутик.

- Мне дед показывал, - пыхтя от усердия, гундосил Спиря.

Он аккуратно расщепил конец прута, и вставил туда два подрезанных пера косым крестом. Потом подумал и, для надежности обмотал голубенькими нитками с Алешкиной катушки. Подстругал острый конец стрелы.

- Все, - сказал он.

- А стрелять умеешь? - спросил Пашка.

- Да, пойдем покажу, - кивнул Спиря в строну кустов на дне распадка.

Возле ручья Спиря вложил стрелу в лук и пошел сквозь кусты, пригнувшись, шагая широко и плавно. За ним, подражая ему, сгорбатившись и раскорячивая ноги, шли Пашка и Алешка. Спиря недовольно морщился, слушая, как хлюпают их сапоги. Он делал вид, что раздражен, хотя его нисколько не раздражало присутствие этих русских. Ему нравилась их затея с луком и стрелами. Он хотел похвастаться, как умеет стрелять. Тем более, что стрелять он не умел.

Дед-оленевод, низенький и толстый, приезжая в гости к детям и маясь бездельем в благоустроенной квартире, иногда одаривал Спирю крохами от наследия предков – пел ему, глядя в люстру, тягучие тундровые песни, учил делать стрелы при помощи кухонного ножа или бороться с волком. Волка, стоя на четвереньках, изображал сам дед.

- Уууу, кээре! За глотку хватай! За глотку! Выше! – кричал он Спире по-эвенски.

Показывал сам на себе, как именно нужно хватать, и тут же пытался укусить внука за воротник рубашки. Спиря валился на ковер и хватал деда за глотку. Скоро дед начинал кашлять. Потом долго сидел на ковре, смеялся и смотрел на внука радостными глазами-щелочками. Потом они шли на кухню, дед пил кирпичный чай и лениво курил старую потертую трубку, давая иногда внуку затяжку-другую горького дыма.

- Кури! – говорил дед, - Комары кусать не будут.

Сейчас, в кустах, с чужим луком в руках, Спиря гордился тем, что он эвен:

- Вы волков не бойтесь, пока я с вами, - объяснял он русским, - Волки эвенов боятся. Мы их душим. Вот так!

Он показывал, как именно эвены душат волков. Потом спохватывался, снова пригибался и шел дальше. Алешка и Пашка знали, что волки тут не ходят никогда, но из чувства глубокого уважения к Спире даже немножко боялись волков.

Заметив куропатку на берегу ручья, шагах в десяти, Спиря присел. Алешка с Пашкой рухнули животами в ледяную воду между кочками. Куропатка недоуменно посмотрела на Спирю, моргая черными глазками на маленькой коричнево-серой головке, и стала аккуратно, боком, спускаться к воде, чтобы пощипать багульника.

Спиря поднял лук к груди, держа его горизонтально, натянул тетиву и показал кончиком стрелы на цель. Куропатка снова тупо уставилась на Спирю. Он отпустил тетиву, и стрела, мелькнув между ветками березы, воткнулась в куропатковую грудь. Птица свалилась в ручей и поплыла, барахтаясь вниз головой. Спиря обернулся:

- Я попал, - сказал он недоуменно, и тут же поправился, - Я всегда попадаю!

Они вскочили и побежали вдоль ручья, догоняя быстро уплывающую добычу. Когда птицу достали из воды, она уже не дышала. Стрела вошла ей в грудь всего на пару сантиметров.

- Красивая, - сказал Алешка, разглядывая вблизи рябой узор перьев. А у кого дома мы ее жарить будем?

- Надо здесь, в джунглях, жарить, - сказал Пашка, - Щас костер разведем…

- А спички есть? – спросил Спиря, - Нет? Значит, так съедим.

Он посмотрел на закатившиеся куропачьи глаза, подумал, что никогда не ел сырого мяса и вспомнил рассказы деда о том, что сырое мясо очень полезно.

- Мы, эвены, едим сырое мясо, - заявил он, подумал и добавил, - Поэтому мы сильные и можем душить волков.

Перемазавшись кровью и порезав палец, он Пашкиным перочинным ножиком кое-как освежевал тушку, снял с нее шкурку вместе с перьями. Внутренности выпустил на землю и спихнул ногой в ручей. Потом отрезал кровяно-розовый окорочок и укусил его. Укусил еще раз.

Пашка с Алешкой переглянулись.

- Леш, индейцы едят сырое мясо? – спросил Пашка.

Алешка поднял с камней тушку, отряхнул ее, повертел в руках, чувствуя на пальцах теплый жир и кровь. Зажмурился и укусил.

- Едят, - сказал он Пашке, открыв глаза, - Ничего так, вкусно.

Они с аккуратностью воспитанных мальчиков пообгрызли самые мясистые части куропаткового тельца и бросили остатки в ручей. Все трое ощущали победное удовольствие. Пашка с Алешкой были рады, что их затея с луком не провалилась, а Спиря млел, размышляя о том, какой же он все-таки настоящий эвен – стрелу изготовил, дикого зверя убил, сырое мясо ел.

Губы мальчишек блестели от птичьего жира.

- Спиря, - спросил Пашка, - А ты где живешь?

- У бабушки, - ответил Спиря, - и показал рукой куда-то в сторону.

- А ты, Спиря, хочешь быть индейцем? - спросил Пашка.

Спиря немного подумал, вспоминая мускулистых ирокезов в бабушкином черно-белом телевизоре, и уверенно сказал:

- Да.

- Классно! - сказал Алешка, - Только, знаешь, тебе надо будет делать для нас стрелы.

Спиря кивнул с холодной невозмутимостью последнего из могикан.

- И еще, знаешь... - помялся Алешка, - Индейцы ведь не едят заячье гавно.

- Ладно, - с готовностью согласился Спиря, - Я и сам хотел уже перестать. Глисты. И зайцев здесь мало. Вы вообще видели тут зайцев?

Пашка с Алешкой переглянулись и пожали плечами. Конечно, это было не очень прилично для индейца – не видеть каких-то там зайцев.

№3