КАРТЫ МЕРКАТОРА: Ольга Дымникова

Эволюция

В прошлом тысячелетии здесь было море и рифы.

О них разбивались мысли - и получались рифмы,

о них разбивались чувства - и были верлибры,

и жабры у чувств вырастали, и какие-то странные микрофибры,

плавники и хвосты, и тела сатанинской силы

появлялись у них. И они, разноцветные и красивые,

резвились в соленой воде, ныряли, сбивались в большие стаи,

а потом неожиданно вдруг залегали на дно или истаивали...

Море не знало ни вчера, ни сегодня, ни завтра,

там, где ил, шевелились гигантские водоросли-метафоры,

электричеством бились огромные плоские мыслескаты,

вода пенилась и кипела, и вот уже вынырнули протопернатые

рыбообразы - протоходячие, протопевчие, протолетучие,

разные-разные, скользкие, когтисто-иглистые, жгучие...

Они облепили рифы, и гибельное для мыслей место

стало подобием будущего протоморского текста.

А когда из стихии возник первобытный демон,

море вскинулось всей своей влагой в цунамитемы,

цунамистены, цунамистроки и строфы, цунамимотивы...

Демон метался, но потом обессилел и не противился.

Все следующее тысячелетие море его обнимало,

ласкало, любило его и илом, и солью, но этого было мало:

оно захотело, чтобы в него впадали и выпадали реки,

а еще - когда-нибудь выродить из воды человека.

И вдруг, тысячу лет немое, застывшее и глубокое,

небо над морем разверзлось, и выткалось чье-то Око -

всевидящее, всежаждущее... Дивилось, что эта толща

пронизалась жизнью сама, без божественной помощи.

Господь наблюдал, как реют над рифами рыбоптицы

и ежесекундно рискуют врезаться и разбиться,

как медленно приливают волнообразные годы…

И своей многоперстой дланью провел над водами.

И там, где раньше сновали кистеперые юркие мыслерыбы,

в медленный дрейф легли какие-то камни, какие-то глыбы -

холодные, гладкие, черные, как мертвые кашалоты,

но совсем не плавучие и даже совсем не животные...

Бог подождал, пока все это до самого дна остынет,

волшебным словом высушил море и превратил в пустыню.

Господь милосердный сказал: "Хорошо. Вот так вот мне нравится".

И мысли теперь по пустыне носятся и больше не разбиваются.


½

Разделенные

чертой города,

трамвайными путями,

оконными стеклами,

стрелками часов в метро,

очередями в магазинах,

капризами погоды,

непринужденным притворством,

тремя годами

упущенного времени,

иронией

бешено вращающегося

Колеса Фортуны;

в попытке соединить

несоединимое –

или разделить единое, -

отгородиться от чужого,

нейтрализовать притяжение

сбесившихся

противоположных зарядов,

преодолеть

объективные

законы физики,

самоутвердиться

в апофеозе

одиночества, -

мы стоим

по разные стороны

живого зеркала

спиной

друг к другу.


* * *

А.О., Е.К., Н.Б.

У квадрата – тенденция превратиться в круг,

подобрать углы и оплавиться по краям.

Если нам держаться друг друга, не разжимая рук,

то получится именно это. Ни вы, ни я

и никто посторонний не сможет решить бином,

разгадать уравнение наших метаморфоз

или как его там?.. Потому что все дело в том,

что круг – совершенство формы – и весь вопрос.


Деревянный город

Мы живем в деревянном городе, там, где стены

Только и ждут дровосека с топором за плечами.

В этом году на дрова безбожно взлетели цены.

Он придет раздраженный, и я напою его крепким чаем.

Он скажет: «Нельзя же жить без тепла и огня всю осень!»

Я кивну и поставлю на скатерть горячий пирог из ягод,

А он, подперев подбородок рукою, вздохнет и спросит:

«Как думаешь, с этого дома бревен мне хватит на год?»

«Наверное, хватит, - отвечу. – Иди, попробуй».

Он схватит топор, на порог замахнется плоский.

«Такое дерево – только на крышку гроба!» -

Смеется устало и зло и терзает сухие доски.

От мощных ударов на доме следов не будет –

Таков уж древесный, дубовый его характер.

Наверно, такими же в точности были люди,

Что строили... Сяду и молча поправлю скатерть.

И тогда он затопит печь и огонь оттуда

Выплеснет на пол. – «Упр-р-рямый какой домище!»

Я не спеша начну убирать со стола посуду,

Чтобы потом не осталось хлама на пепелище.

Выйду во двор. Он инструмент поднимет и выйдет тоже.

Равнодушно закурит, ослабит зеленой рубашки ворот.

Хлопья серого пепла – как снег на дубленой коже.

Скажу: «Если хочешь дров, иди домой через город».

Бедные крепкие стены взмолятся о пощаде,

Крыша придавит горящие сваи огромным весом.

А дровосек, помедлив, пойдет к ограде,

Скинет перчатки, протянет руку и буркнет: «Идем-ка лесом...».


Ватерлиния

1

акварельные тени скользя размывают следы

путешествуют вплавь

как пугливые дети хватаются за руки

жмутся к углам

зима

мягкотелая сонная навь

недобудится форточек ветер

безжизненно стелется дым

это все мокрогубый февраль

оживить не спеша

мертвый город целует в подножья его пирамид

замыкает его монохромно в свою круговую поруку

свою водолейную сущность

уже ослабела спираль

и замедлился шаг

далеко ли до мартовских ид?

подслеповатое солнце -

растертая с медом и мелом пастель

в этом мутном зрачке на поверхности штиль

влагу нижнее веко хранит

в лоне верхнего - мель

а на дне

не горит стеариновый стих

обнимая

щедро промытый белилами

утра фитиль

27.02.10 г.

2

как страны, которые ты никогда не увидишь

как не поставлю по струнке слова

маори, суоми, идиш

тренируем глаз и язык

вертится глобус вокруг оси

кружится голова

журнал бортовой исписан до середины

как гладят пушных зверей

как воет собака динго

свой индиго из-под острых ресниц

выплесни

языком коснись

моего молчания в кобуре

как податливы параллели, меридианы

беззащитно просятся под корму

я - твоя ватерлиния

медиатор

переводчик тихого океана

немой

не спрашивай, почему

7.05.2010


3. Ватерlily

никаких камышей, никакой тоски

кто-то внутри тщится почуять

исчезнувшие тиски

вместо них в тебе какая-то пыль,

непонятная взвесь

и в темноту молчишь:

не оставляй меня здесь

без этой боли ты словно бы сирота

словно покинутый дом

обесточена и пуста

была бы постарше - не путалась

в мертвых нервах и проводах

была бы постарше -

сказала бы: вот и все

сказала бы: никогда, никогда

ни озер, ни болот, ни иглы, ни живой воды

память твоя -

смех, сигаретный дым

заклинаешь ушедшую боль:

смилуйся, дай огня

а она тебе:

помяни меня

щиплешь себя,

не в силах расстаться с ней

так умирают нужные сорок дней

так умираешь с ними сама

забывается имя ее,

остается лишь медленный аромат

куришь и слышишь -

явилась благая весть

у тебя внутри

вихрится какая-то пыль,

непонятная взвесь

там смотрят с глубин

тысячи сонных глаз

там вселенная родилась

приближается кто-то другой

снова вживлять тиски,

а в тебе шевелятся

листья и лепестки

тянет руки -

шепчешь: не тронь, не тронь

затягиваешься

выдыхаешь лилию на ладонь

№3