КАРТЫ МЕРКАТОРА: Галина Рымбу

* * *

Весь день мне вслед кричат горбатые цветы,

как цвет один сплошной и вмиг невыразимый:

они измучили меня – зелёный, красный, синий,

мимозно-жёлтый, - еле слит в одно.

Как будто разум мой лишь маковый солдат,

а в сердце вьётся гроздь тряпичных тёмных ягод,

цветёт болиголов – он – ладаном и ядом,

и несколько голов его белёсых вдоль пыльной тропки катятся садовой,

а за ними – ночь о семи головах

огнём задышит, светом затревожит,

как в келье тёмной иеромонах

молитву перед сном – мерцанье сложит

к ногам, и бабочку слепую выхватит впотьмах

не зренье – осязанье! – угловато,

и крыльев плёночных размах –

цвет ядовит! – Торквато! –

на имени своём – и вот ты лев святой

на каменном столе смиренно засыпаешь

на дне глазном с пурпурной розой золотой.


* * *

Разлипая ломкие ресницы,

вижу этот дивный виноград,

сон людской придуманной столицы,

открытые ворота зоопарка…

ох ты лето – пух, пых, ох,

трамвайный брызжет фитилёк,

кленовое чудо ночное, -

мы уже не видели другое,

сами всё о себе поём.

облачко для ледяной царицы,

что для Лены, Лены застыла, встала, легла.

чудо гроба стеклянного, -

ледяная игла сердце свела,

для неё всё тесна утроба.

золотом – лицо свела

в маску смутную, - бывает высшей проба?

нет, попробовать… и сразу умерла.

холм мусический – он – воробьёвая зазноба,

здесь - грудь костра и света мгушна мишура.

если бы тоска туда взяла,

если бы под шагом досточка качалась

и мостками деревянными плыла…

и весёлой клёцкой в вареве вращалась вся моя земля,

июлина и я, маленькая, с мамиными часами

всё вращалась в зеркале, плясала,

было бы хоть что-нибудь тогда?

…………………………………………..

за руку с девчонкой ледяной

не хочу гулять по зоосаду гад мусических!

да я сама себе девчонка и ограда

летняя, слон грузный, ваты слад!


* * *

мне снились черепахи две

в тазу, наполненном водою,

внушительные по размеру –

одна с большою головою,

другая – с птичьим клювом дымным,

всё время плакала она.

я обнимала черепаху

и маленькою становилась.

в другой мне раз оса приснилась,

она среди зимы проснулась

и хочет всё в компьютер залететь.

мне страшно было на осу смотреть.

мне страшно рифму к рифме подгонять,

невыносимо больно и противно,

уж лучше в лодочке по воздуху летать,

где жарко, холодно и дымно,

где царь сидит в одежде золотой

(к какой эпохе не понять принадлежащий),

и дом стоит под солнцем шоколадный,

и смуты в сердце нет, и хорошо уснуть,

весь мир трагический и жадный

скорей, скорей перечеркнуть!

подобно голубю весёлым клювиком моргая…


Пир

обступает хмельные столы

сон – за каскадом каскад –

водопадом с медной горы -

смурные двери скрипят.

(это слово «смурной»

с детства увязалось за мной)

и в ладошке лопается виноград.

прошлогодних дней чешуя.

вокруг чаши – выспренная змея,

долгожданный аптекарский яд.

чаши кипят.

прочь пойти или всё же лишку хватить?

и в потёмках с холодным фруктом на лбу

на скамью присесть, скоморошью стать

сохраняя, и будто бы наяву,

вижу – голову исполина несут в тёмном меду.

ещё крепче чашу сжимает рука

всё крепче смешение смуглых лиц,

под сводом небесного потолка –

тени двух больших птиц…

слово за слово с папиросой во рту

(по луковому запаху его узнаю, по холодку)

- собеседник.

вспыхнет.

и тут же – ах!

выносят тело моё на руках.

но сладок мёд,

но жизнь легка

под сводом пристального потолка,

где со всеми смеюсь,

где всё пуще сдвигают столы,

и не виден восход, и легки под столом кандалы.


* * *

Умом и разумом просодия,

тебя не в силах я забыть,

из снов Кирилла и Мефодия

прогнать стараюсь и избыть.

пошиты их тела с иголочки,

их кровь – тяжёлая парча,

какая же москвошвея придумала их так… и холодно –

несёт их вспять дорогой ледяной,

когда б являлись вы на самом деле,

то не было б так плохо всё со мной.

мой столик письменный весь снегом занесён,

в окне фонарь вздувается, сгорая,

и вот над полочкой игрушечного рая –

я вижу как летит созвездье орион.

Когда б ты вырвал свой язык, Кирилл,

из демоновых рек, их каменные руки

тебя сжимали, и растянутые звуки

ты, хохоча, писал и говорил.

как будто лев святой – разлукой окрылён,

и шерсть его…нет, шкура золотая –

двенадцтый год. я умираю, умирая

и снится мне… нет, тоже, тоже он.


Карнавал

*

это ли я, скрючившись, плачу в маске звериной,

пчелою раскручиваюсь возле влажных сот,

пока игольчатого исполина

ярость моя на руках несёт?

сон – в мозгу её – ключевой микросхемой,

оплывает мантия – мясной тюльпан -

распускаются улицы рио-де-жанейро.

«ойро ариосто дрожаль жеман» -

как он петляет на языке неведомом -

хмельной язык, ледяной леденец, -

поцелуем сказочным возле дома

с женщиной дымною - бледный венец.

на секунду зажмурить глаза – и в руках моих агнец,

дымным золотом покоится и тает весь,

да и улица крытая – сплошной танец,

в театре теней – один игрец,

один на дуде дудец

карнавал карнавалишь…

*

литавры движутся по воздуху сами,

жидкие планеты вертятся на осях,

всколоченные рыбы пахнут мятой

и глотают воздух на картонных весах.

может быть в предсумерках ницшеанства

или в плавном плане своей головы,

что по морю костюмерному катится, вне пространства,

но подчёркнута явь – и капельницы, как журавли,

тягучим строем вдоль стен проходят.

*

если ничего на самом деле не превращается, не происходит,

то зачем картой неба покрыты ладони мои,

то зачем не звезда – голубой барашек,

боль мою припрятывает в шёрстку свою,

и угля осеннего, листьев краше,

на дереве ада я пою?

птица мелосердья, кровь предсердья,

хитин равнодушья, свет коры,

подымите холод ночного удушья,

пламенные веки карнавальной поры,

и тогда возьмётся орфей за струны,

карту неба бесполую с рук сорвёт,

а пока что треплются на ветру глаголы,

и в знамёнах игрушечных мыши гнёзда вьют.

*

облетает всё улицей леденцовой,

поднаркозным сном – о, дерево помоги!

искаженные дети чан с кровью отцовой

в чистом поле носят. а рядом со мною, словно бы падишах

на носилках – голова его покоится на подносе –

с миртовой веточкой в зубах.

№3