ЦИТАДЕЛЬ: Николай Заболоцкий

Михаил Эпштейн
Природа у Николая Заболоцкого


Среди современных Н.Заболоцкому поэтов только Б.Пастернак был столь же творчески сроднен с природой. В контрасте с ним строится натурфилософия Заболоцкого — лирика природы, сострадательная к ее мукам и хаосу, провидящая ее трудное и трудовое преображение, восхождение к разуму. Если Пастернаку ближе в природе шалость и беспорядок, то Заболоцкому — мучительные усилия разума, степенность и любомудрие, которыми он наделяет животных и растения: «коров задумчивое вече»; «Здесь конь с редиской и укропом // Беседы длинные ведет»; береза учит волка «как расти из самого себя».
Поэмы «Торжество земледелия», «Безумный волк», «Деревья» (первая половина 1930-х годов) представляют собой редкий жанр экологической утопии, в основе которой — «всех живых преображенье в одном сознанье мировом», «путь природы к благословленному уму». Под водительством людей или самоотверженностью самих животных («безумный волк» — первопроходчик разума) в природе совершается революция, ее низы — бессловесные, робкие твари — приобщаются к таинствам наук и искусств.
Новый тип образа, введенный в русскую поэзию природы Заболоцким (хотя и предваренный В.Хлебниковым), — это глубокий по своим мифологическим корням образ-метаморфоза, в основе которого лежит вера поэта в бессмертие всего сущего, способность существ перевоплощаться друг в друга. «Мысль некогда была простым цветком; // Поэма шествовала медленным быком». Создания природы превращаются в создания духа, и наоборот, человек, умирая, сохраняет свой ум и душу в новых порождениях природы: «Я не умру, мой друг, // Дыханием цветов // Себя я в этом мире обнаружу»; «А то, что было мною, то, быть может, // Опять растет и мир растений множит» («Завещание»; «Метаморфозы»; ср. также: «В жилищах наших», «Вчера, о смерти размышляя...»; «Когда вдали угаснет свет дневной...», «Кузнечик»).
Поэзия Заболоцкого, не являясь в строгом смысле научной (как М.Ломоносова), вдохновлялась поэтическими гипотезами науки, в частности идеями К.Циолковского об универсальности разума в мироздании, о том, что чувство и мысль присущи всем структурным элементам материи, включая атомы (см. письма Н.Заболоцкого К.Циолковскому). Близки поэту и опыты И. В. Мичурина, преобразившего «древний круг растений» в новую, рукотворную природу садов («Венчание плодами»), и мысли философа Н.Федорова о возможности оживотворять мертвую материю, возвращая ей облик погибших индивидов, чей прах рассеян по Вселенной.
Характерно для поэта употребление слов «тело», «лицо», «мысль», «ученье», «чтение» применительно к явлениям природы: в самом поэтическом образе запечатлен пробуждающийся разум и яснеющий облик животных и растений. «Тело коровы», «лицо коня», «туманное тело» магнолии, «чистое тело» речки, «лиственные лица», «звери с лицами блаженных чудаков». Если Пастернак использует в своих пейзажах метафоры «одурения», природа как бы сходит с ума, то Заболоцкий, напротив, — метафоры «поумнения»: «читайте, деревья, стихи Гезиода», озерная чаша воды «сияла и мыслила», «в теле картошки зачаток мозгов появился», береза «учит управлению веток», комар «по азбуке читает комариной», «и запела печальная тварь славословье уму» («Школа жуков», 1931; «Предостережение», 1932; «Все что было в душе», 1936).
Среди отдельных поэтических пристрастий Заболоцкого следует указать на обилие насекомых, особенно жуков, кузнечиков, воплощающих печальное достоинство малых тварей; через многие стихи проходят кони, коровы, знаменующие недавнюю порабощенность человеком и право на будущую свободную и творческую жизнь, птицы с их совершенным летательным устройством (поэма «Птицы»). Среди локальных пейзажей, освоенных поэзией Заболоцкого, — прежде всего Урал, Казахстан, Сибирь, где провел поэт в ссылке около 10 лет, с 1938 по 1946 годы («Урал», «В тайге», «Творцы дорог», «Город в степи»), а также Грузия, Крым («Ночь в Пасанаури», «Гомборский лес», «Гурзуф ночью», «Весна в Мисхоре»), Подмосковье («Подмосковные рощи», «Вечер на Оке»).
Заболоцкий — классик философской и пейзажной лирики ХХ века. Наследуя традиции Ф.Тютчева с его вещим чувством природного хаоса, Заболоцкий вместе с тем утверждает всем строем своей поэтической мысли, что «природы вековечная давильня» на самом деле не вековечна, что в глубине природы живет тоска по высшим состояниям духа, предчувствие разумного союза с человеком («Я не ищу гармонии в природе», 1947; «Лодейников», 1932-1947).

Из книги Михаила Эпштейна
«Стихи и стихии. Природа в русской поэзии XVIII-XX веков»
(серия «Радуга мысли»). Самара, Бахрах-М, 2007, С. 293-295.




***

В жилищах наших
Мы тут живем умно и некрасиво.
Справляя жизнь, рождаясь от людей,
Мы забываем о деревьях.

Они поистине металла тяжелей
В зеленом блеске сомкнутых кудрей.

Иные, кроны поднимая к небесам,
Как бы в короны спрятали глаза,
И детских рук изломанная прелесть,
Одетая в кисейные листы,
Еще плодов удобных не наелась
И держит звонкие плоды.

Так сквозь века, селенья и сады
Мерцают нам удобные плоды.

Нам непонятна эта красота —
Деревьев влажное дыханье.
Вон дровосеки, позабыв топор,
Стоят и смотрят, тихи, молчаливы.
Кто знает, что подумали они,
Что вспомнили и что открыли,
Зачем, прижав к холодному стволу
Свое лицо, неудержимо плачут?

Вот мы нашли поляну молодую,
Мы встали в разные углы,
Мы стали тоньше. Головы растут,
И небо приближается навстречу.
Затвердевают мягкие тела,
Блаженно древенеют вены,
И ног проросших больше не поднять,
Не опустить раскинутые руки.
Глаза закрылись, времена отпали,
И солнце ласково коснулось головы.

В ногах проходят влажные валы.
Уж влага поднимается, струится
И омывает лиственные лица:
Земля ласкает детище свое.
А вдалеке над городом дымится
Густое фонарей копье.

Был город осликом, четырехстенным домом.
На двух колесах из камней
Он ехал в горизонте плотном,
Сухие трубы накреня.
Был светлый день. Пустые облака,
Как пузыри морщинистые, вылетали.
Шел ветер, огибая лес.
И мы стояли, тонкие деревья,
В бесцветной пустоте небес.
1926


ОСЕНЬ

Когда минует день и освещение
Природа выбирает не сама,
Осенних рощ большие помещения
Стоят на воздухе, как чистые дома.
В них ястребы живут, вороны в них ночуют,
И облака вверху, как призраки, кочуют.

Осенних листьев ссохлось вещество
И землю всю устлало. В отдалении
На четырех ногах большое существо
Идет, мыча, в туманное селение.
Бык, бык! Ужели больше ты не царь?
Кленовый лист напоминает нам янтарь.

Дух Осени, дай силу мне владеть пером!
В строенье воздуха — присутствие алмаза.
Бык скрылся за углом,
И солнечная масса
Туманным шаром над землей висит,
И край земли, мерцая, кровенит.

Вращая круглым глазом из-под век,
Летит внизу большая птица.
В ее движенье чувствуется человек.
По крайней мере, он таится
В своем зародыше меж двух широких крыл.
Жук домик между листьев приоткрыл.

Архитектура Осени. Расположенье в ней
Воздушного пространства, рощи, речки,
Расположение животных и людей,
Когда летят по воздуху колечки
И завитушки листьев, и особый свет, —
Вот то, что выберем среди других примет.

Жук домик между листьев приоткрыл
И рожки выставив, выглядывает,
Жук разных корешков себе нарыл
И в кучку складывает,
Потом трубит в свой маленький рожок
И вновь скрывается, как маленький божок.

Но вот приходит вечер. Все, что было чистым,
Пространственным, светящимся, сухим, —
Все стало серым, неприятным, мглистым,
Неразличимым. Ветер гонит дым,
Вращает воздух, листья валит ворохом
И верх земли взрывает порохом.

И вся природа начинает леденеть.
Лист клена, словно медь,
Звенит, ударившись о маленький сучок.
И мы должны понять, что это есть значок,
Который посылает нам природа,
Вступившая в другое время года.
1932


***

Вчера, о смерти размышляя,
Ожесточилась вдруг душа моя.
Печальный день! Природа вековая
Из тьмы лесов смотрела на меня.
И нестерпимая тоска разъединенья
Пронзила сердце мне, и в этот миг
Все, все услышал я — и трав вечерних пенье,
И речь воды, и камня мертвый крик.
И я, живой, скитался над полями,
Входил без страха в лес,
И мысли мертвецов прозрачными столбами
Вокруг меня вставали до небес.
И голос Пушкина был над листвою слышен,
И птицы Хлебникова пели у воды.
И встретил камень я. Был камень неподвижен,
И проступал в нем лик Сковороды.
И все существованья, все народы
Нетленное хранили бытие,
И сам я был не детище природы,
Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!
1936


МЕТАМОРФОЗЫ

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, —
Не я один. Нас много. Я — живой
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!
И если б только разум мой прозрел
И в землю устремил пронзительное око,
Он увидал бы там, среди могил, глубоко
Лежащего меня. Он показал бы мне
Меня, колеблемого на морской волне,
Меня, летящего по ветру в край незримый,
Мой бедный прах, когда-то так любимый.

А я все жив! Все чище и полней
Объемлет дух скопленье чудных тварей.
Жива природа. Жив среди камней
И злак живой и мертвый мой гербарий.
Звено в звено и форма в форму. Мир
Во всей его живой архитектуре —
Орган поющий, море труб, клавир,
Не умирающий ни в радости, ни в буре.

Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей;
Мысль некогда была простым цветком,
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может,
Опять растет и мир растений множит.

Вот так, с трудом пытаясь развивать
Как бы клубок какой-то сложной пряжи,
Вдруг и увидишь то, что должно называть
Бессмертием. О, суеверья наши!
1937


ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

Задрожала машина и стала,
Двое вышли в вечерний простор,
И на руль опустился устало
Истомленный работой шофер.
Вдалеке через стекла кабины
Трепетали созвездья огней.
Пожилой пассажир у куртины
Задержался с подругой своей.
И водитель сквозь сонные веки
Вдруг заметил два странных лица,
Обращенных друг к другу навеки
И забывших себя до конца.
Два туманные легкие света
Исходили из них, и вокруг
Красота уходящего лета
Обнимала их сотнями рук.
Были тут огнеликие канны,
Как стаканы с кровавым вином,
И седых аквилегий султаны,
И ромашки в венце золотом.
В неизбежном предчувствии горя,
В ожиданье осенних минут
Кратковременной радости море
Окружало любовников тут.
И они, наклоняясь друг к другу,
Бесприютные дети ночей,
Молча шли по цветочному кругу
В электрическом блеске лучей.
А машина во мраке стояла,
И мотор трепетал тяжело,
И шофер улыбался устало,
Опуская в кабине стекло.
Он-то знал, что кончается лето,
Что подходят ненастные дни,
Что давно уж их песенка спета, —
То, что, к счастью, не знали они.
1957


***

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей, —
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет.

И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века.
1946


ЗАВЕЩАНИЕ

Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя
И, погасив свечу, опять отправлюсь я
В необозримый мир туманных превращений,
Когда мильоны новых поколений
Наполнят этот мир сверканием чудес
И довершат строение природы, —
Пускай мой бедный прах покроют эти воды,
Пусть приютит меня зеленый этот лес.

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов
Себя я в этом мире обнаружу.
Многовековый дуб мою живую душу
Корнями обовьет, печален и суров.
В его больших листах я дам приют уму,
Я с помощью ветвей свои взлелею мысли,
Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли
И ты причастен был к сознанью моему.

Над головой твоей, далекий правнук мой,
Я в небо пролечу, как медленная птица,
Я вспыхну над тобой, как бледная зарница,
Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.

Нет в мире ничего прекрасней бытия.
Безмолвный мрак могил — томление пустое.
Я жизнь мою прожил, я не видал покоя:
Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я.

Не я родился в мир, когда из колыбели
Глаза мои впервые в мир глядели, —
Я на земле моей впервые мыслить стал,
Когда почуял жизнь безжизненный кристалл,
Когда впервые капля дождевая
Упала на него, в лучах изнемогая.

О, я недаром в этом мире жил!
И сладко мне стремиться из потемок,
Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок,
Доделал то, что я не довершил.
1947

№10