КАРТЫ МЕРКАТОРА: Наталья Черных МУЗЫКА ГИПЕРБОРЕИ

Нашествие Психеи

Будто волна небывалая, в дрожь приводящая трудные остовы мира,

жидкий сургуч, огнеглазая тень, мерная поступь и стук —

планеты упавшей или наполненной чаши,

светлых костей, многолетий народных, разноязыких собраний, риза диравая будто

тиной жемчужной покрытая, колким речным тростником,

запах горящего жгута

что тебе надобно здесь, в моей клети, захватчица, гостья, подруга!

Ты же как я, но приходишь — откуда не знаю, с другой стороны полукруга

жизни, где шёпот лоскутьев прошедших ужасен как откровения вдовых

женщин — я эту изведала долю, и больше её не хочу.

Честнее вдовы и прекрасней невесты — как божество и несёт обоженье,

плотью не сущая, плоть примеряет мою, чтобы вновь обновилось изящное жженье,

жидким своим сургучом запечатать, спалив два начальные знака,

волосы рвущая, будто в слезах — омывающих смех,

будто матерь сердечна и словно беда безголова,

сбросивши вмиг со стола принесённые к празднику блюда, как нечто пустое;

стой! подожди! амазонка! мир смят под твоею стопою!

Мира не надо зыбучего. Там, в глубине, откуда пришелица страшная родом,

много обителей, весей, с клепалами, дудками, снегом и льном,

наделённых и даром, и речью.

Может, не увидать после смерти ни света, ни даже покоя простого,
но не изведать и холода, там, где чёрные звёзды горят неоправданно строго,

здесь уже я осязаю как облако — или охапку соломы —

радость, которой она научила меня на краю поселенья земного.

Муза

Она как соперница Ангелам Божьим, та древняя сила,

чей лик раскрывается яблоней дикой в цвету,

горькие травы и космы свои собирает для риз.

Пряный лимона цветок в правом оке её, а в левом цветок винограда,

горечи ягодной губ её будет завидовать тонкий восточный флейстист.

Чрево её виноградными лозами в буйном цветенье окутано, пища

бродит в нём, пища словесная, злаков неведомых плод, и её припадающим слышно.

Муза говорит:

Светлые тени, исчадия вечности, Вечного тени,

сна не изведавшие, голода или жажды — не знавшие смятенья и боли,

как вам понять исступленье моё; мне лоно земли — как смиренное ложе,

голод мой страшен, ведь души толпятся во чреве моем,

а среди людей меня проклинают.

Жажда моя огневидна, изнурена лихорадкой

сущность моя — латы земныё дрожат от неё; тяжести не было большей.

Что вам во мне, осуждённой, невольнице бледной, пророчице всякой на свете беды,

дочери гор и долин, порожденью вина и победы,

воздуха бывшей невесте — что вам, о светлые тени,

в песнях моих?

— Пой, — говорят они, — пой о родимой земле,

пой о тех, кого ты покинула дома, чьи носишь слова на крыльях своих,

ставшая выше стихий, дикая яблоня

возле ограды церковной.

Апполон Гиперборейский

и белка

Дафна была веселее тебя, выше ростом и смуглее, девочка.

Твоё тело лишено плоти и очертаний, в которые бы целился Эрос,

но я сам стрелок неплохой, вижу прожилки золота сквозь твои старые горы,

слышу запах горячей шаньги со сквашенным молоком.

Мне приглянулись дикие места, ловкое тело твоё.

Хочешь быть пифией, изрекать мою волю,

читать пророчества птиц в неписанной книге, в самом воздухе -

вот тебе треножник: где же прыжки и песни твои.

Ты похожа на белку, на белку с длинными косами.

Не хочешь, отвергаешь дары прорицательницы.

Милее тебе бубен шерстистый, слезливый болтун.

Не я ли, духи лесные - пышных опрятных сов, сосен длиннопалых ли,

зверя морского, пылкого бурундука, злобного барсука -

они ли дали тебе текучее тело речное, обросшее мехом,

тело зверька - нет, Белая, это я подарил тебе мех.

Посмотри: темноглазый юнец, я веду своею стрелою

вокруг тебя круг, это будет жилище твоё и место покоя.

Но никто из людей и из духов не коснётся тебя,

и лишь я, редко, так что ты изведёшься, меня ожидая,

тебя навещу.

А теперь спрячься, глупая, слышишь - идут воины. В них огонь и вода,

это мои воины, Белая. Если желаешь, лезь в норку скорее.

Пусть твой пышный хвост речной волною уходит в русло сухое,

пусть белкой уходит душа твоя. Не оставаться же зверем тебе,

дева из кремния. А шкурку твою я повешу к сердцу поближе.

Письма из Гипербореи

Прокл – Делии

Делия, вот мы и свиделись, смотрим один на другого сквозь переплетенье стихий.

Бурное совокупление их, исступление воздуха, пламени и воды, чудится,

всё сметает. Бессмыслица речи - разбитая лодка умчалась.

Мысль канула в скомканной глубине.

Однако вот путевые заметки, они упакованы

в кожу нечаянных сетований и замечаний; вот глаза гостя,

успевшего полюбить земли Гипербореи, смотри ими, Делия,

покуда во мне теплится жизнь.

Гиперборея, должно быть, много счастливей других земель,

долины её в забытьи, и не нужен им горизонт.

На краю ойкумены возникает Гиперборея то там, то здесь,

то за Рифеями, то в противолежащих зелёному острову странах.

Так что я сам иногда не понимаю, где нахожусь.

Однако, Делия, нынче не говорят на родине нашей о Гиперборее,

земли счастливых людей окружает венок из молчания,

диево древо. Жертвенник горит беззвучно,

Гиперборея пугает и привлекает, так что слова хоронятся в гортанях.

Редкие звуки песен, дурно исполненных неким певцом,

вызовут смех или слёзы случайно, а чаще лишь недоумение.

Ты сама не узнала б о них, лишь из письма моего.

Дойдёт ли оно, не знаю - Гиперборея останется слухом,

легендой, стремлением, бродячим поветрием

о людях и мире ином, где всё стройно и согласно с волей богов.

Что мне и тебе, Делия, долгие песни гиперборейцев,

кружащиеся, тающие мотивы и голоса. Делия, что нам снег.

А без него умирает внутри, что не описать мне. Я уже не смогу жить без снега.

Нечто больше, священное детище сердца, некий дух,

душа ли - качается в песнях полночных как в колыбели.

Гиперборея, как видится мне - вот колыбель вселенной.

Потому от соприкосновения с жизнью гиперборейцев

душат рыдания. Так воин уходит, вонзив остриё,

так скорпион, окружённый огнём, обнажает свой зуб,

так аркан свистит, настигая шею оленя,

так овчарки Артемиды бежали за Актеоном,

так живут гипербореи.

Их пиры нарочиты, входит в их чрево столько вина,

или зелья какого, злого нектара, брожения крепкого,

гипербореи вина не разбавляют водою,

что мне думается, то даже не боги, а сами титаны.

Ева ли не гневный перст Звса над их пированьем

порою вдится мне. Часто их птицы вещают тревоги и смуток,

но гипербореи не гадают по птицам, как мы; они не суеверны.

Я измучен страною, в которой, как лебедь или осёл, оказался

аполлонической прихотью. И всё же не смогу без неё жить,

здесь останусь. Делия, смерть моя близко. Так что ж.

Гиперборейцы уходят прекрасными и молодыми.

Говорят, гипербореи хоронят своих

в судне, с пышными дарами и благородными песнями.

Что мне, чужому, матерчатый чёлн их вождя, к тому же поэта?

В Гиперборее я глину искал, а нашёл только песок и камни.

Здесь торфяная земля, так, что на ней и шагов татя не слышно.

Пишу на коре местного дерева, нежного дерева,

Бледного дерева, в чёрных полосках, в слезах.

Думается, это любимица вдов и одиноких невест, как ты,

Делия.

Осознала ли ты, что после того, как остался я в Гиперборее,

Ты уже не сплетёшь ароматных венков,

Лавр и мирт не станут встречать тебя на дороге,

А твои шаги будут никому не слышны,

как будто идёшь ты по торфу.

Что проку писать о страданиях, Делия. Счастлива ты,

Аполлон не забудет тебя; впрочем, это изменчивый бог.

Делия, если же письма мои, гиперборейские песни,

не дойдут до тебя, благодари небожителей.

В них милосердия довольно, чтобы малую жизнь человека,

изваянную по олимпийскому образу,

сохранить. В письмах моих - воздух и пыль далёкой страны,

которй уж нет, и на месте которой сонм оборотней

очертил с дикой злобой контуры Гипербореи.

Нет уже этой страны, нет народа, ни песен,

нет смысла в воспоминаньях о них.

Но лебеди и журавли ещё носят на крыльях

жизнетворную грусть и тяжесть судьбы северянина.

Я чужой здесь. И неволею стал я гиперборейцем,

перетерпев муки жестокого зимнего шторма.

Мог бы сказать, что живу я нигде,

что мир, созданный некогда совершенной любовью,

оказался нелепым в создавших его руках,

что тает мир как снег, а ужас краха вселенной

прибывает с водою в зимние месяцы - нет,

я живу в этой чудной Гиперборее, так к чему же мне ложь

о том, что нет этой страны, что нравы её дурны, а люди коварны.

Делия, я всё же хотел, чтобы лебедь северный

долетел до тебя.

Оставайся в добром здравии,

вспоминай элизейского гостя и твоего брата Прокла.

Делия - Проклу

Прокл, оттого ли, что прохладой гиперборейской наполнены твои письма,

от разлуки необратимой, от зимнего ветра, от утомленья ли жизнью,

от того ли, что рыночный дух, поначалу весёлый, теперь улетучился,

оттого ли, что закончилась торговля, а война ещё не началась,

мне всё слаще объятья Морфея. Бог принимает твой облик порою,

так что рассказы о Гиперборее слышу будто из первых уст.

Мне бы молчать о своих грёзах, да не выходит: говорю о них

ветру, волнам и растениям. Так же косматым тучам (привет вам, о тени блаженных!).

Хотелось бы верить, что все, кто ушёл от нас и кого мы любили,

эти живые обители, тени, превосходящие жизнью живущих,

все, чей след в стылом воске вселенной хранится,

над кем древний хаос не властен, кто не исчез в столпотвореньи стихий,

возрождаются в Гиперборее, щедро наполненной чашей, с пеньем и славою.

Верю, у них золотые уста и золотые глаза. Здесь лишь теченье имён

изредко, к берегу излучины, выносит одно или другое,

как бы случайно, шёпотом, в гуле усталом, внахлест суеты.

День сокращается, медленно и неустанно, а я ожидаю,

когда солнце повернёт вспять, а так, наверное, не бывает.

Пишу тебе о богоподобных, надеясь, что ты увидишь их у гиперборейцев.

Такая простота подошла бы пастушке. Не знает ли Делия, как сиротливы мечты.

Не равнодушие, Прокл, даже, сказать, не невежество вижу,

некую странную жизнь, которую и жизнью-то не назову.

Оттого и хочется спать, спать и видеть во сне твою Гиперборею.

Мерцающие слова, мерцающие чувства, одного не отличишь от другого,

слишком всего понемногу, а невпопад, нарочно и вместе нечаянно -

душно мне ото всего. Здесь с желтизною даже свод небесный.

Ты удивишься, увидев его - так давно не был здесь.

Небо Гиперборейское, должно быть, ниже и суровее,

но мне бы хотелось увидеть его.

Твои письма приходят всегда на закате, вдруг, так становится холодно.

Лебедь в зарослях прячется, осёл плачет так, будто Дию в жертву его приносят.

В столице, да и в других городах много рассказов о северных странах,

один липнет к другому, а после их не отличитть друг от друга.

Вымысел с истиной рядом, пленники оба. Да здесь и вымысла нет,

а безумие некое, не от богов, ходит надсмотрщиком.

Жить невозможно, так же, как есть и любить. Лишь эйроклидон

пробуждает уснувшую душу на краткое дневное время.

Морфей милосерден, хотя и коварен.

Душа в Элизейских полях резвится с дриадой и нимфой ручья,

вспоминает всё лучшее. Ну, а затем пробужденье. И, скрепя сердце,

отводишь уже не своею рукою мысль о невозможности жить.

Прокл, мне видится то, как я нынче, степенью к прежней жизни моей.

Что толку мне думать о смысле, о подвигах, о чувственной любви и о науке,

всё лебединым крылом унесёт за Рифей,

а там гиперборейцы все наши опыты сложат в костёр,

после останется пепел, да и того не останется.

Что тонкое, броское, яркое Эроса, ногтем поперёк диафрагмы,

стремящее всё бытие и всё вдохновенье по руслу,

что буйство менады. Падает от всякого дела и мысли тройная тень судьбы.

Зачатие, имя и смерть. Они связаны неразделимо.

Должно быть, я суеверна, не как твои гиперборейцы.

Ты помнишь ли старый виноградник отцовский, у южной стены - верно, помнишь.

Стена отсырела теперь, в зелёном уборе растений да в бусах улиток.

Источник там был, и его ты припомнишь, он в детстве

то выходил на поверхность, то уходил. Воды всегда было чуть-чуть,

ровно столько, чтоб мы набрали в пригоршни. Я всегда проливала,

вода уходила сквозь пальцы, так что пила из твоей пригоршни.

Солоноватая, с запахом душным земли. И мне думалось, что Данаиды здесь рядом.

Как им там, под землёю? Я слашала об ужасных этрусках, что засыпают они в саркофагах.

Меня всегда пугало лоно земли. Но казалось, что смерть не страшна.

В полдень, Прокл, я, обходя виноградник, увидела возле источника женщину.

Юная, в чёрном, с осанкой владычицы, глядит она как буйволица,

Только вот светлые, светлые глаза. Внезапно она, точно птичка,

как буря прирученная, как львица - их приручив, не приручишь -

исчезла в листве и плетях лозы. Персефона! Отчего Делия ещё жива,

ещё встречает утреннюю и вечернюю зарю, не знает она.

Видению бледной царицы я даже обрадовалась.

В появленьи её было то, что ты писал мне о Гиперборее:

преизбыток, буря и вместе покой.

Как возможно такое, не знаю, но чувствую.

Прокл, нынче ветер попутный. Зима на исходе. Лебеди вот-вот тронутся в путь:

бурное море, пустынные скалы, колючие ветви - гиперборейский пейзаж.

За Рифеем, или напротив Гибернии, мне никогда не узнать.

С кормчим, знакомым отца, гибернийцем передаю этот свиток.

хаю в ладони твои Эолию и поглощаю из них Гиперборею,

ДелТепло эолийское, думаю, в нём сохранится, и лад эолийский.

Вдыия, твоя сестра.

Веселье Менады

Менада хохочет: голосом глиняным, треснутым сыпется злая тревога.

Что ей помстилось, не ведомо. Что нужно ей: смерть или подмога,

не угадать, хоть ты трещины все обойди терракотовой сыплемой бездны,

не различить ни тепла и ни тьмы; гений в ней там же, где бездарь,

карточка, пропуск на все обнимавшие торс ойкумены дороги.

Бог ли в тебе или боги? Все ль девственницы, все ль недотроги

не смогут быть целомудренней этой, босой, под дождём,

увядший венок нацепившей на сальную голову звонкую

Сколько вас в вашей сестре, о менады, кто сможет быть вашим вождём,

кто под себя подомнёт вашу плоть винокуренно тонкую,

кто краше возлюбленного и ненавистного, с белым задумчивым телом.

Над Варшавой какою - русалкой с мечом - наклоняется дерзкая стелла.

Много лиц у менады; то видится северной девой великой,

то не различить среди виноградной листвы богоборного лика,

то в церквушке московской ли, светоче, храме глубинки

окаянство сверкнёт в ней мотивом калинки-малинки.

Верит ли эта, и есть ли в ней бог, а не только лишь малый кинжал внутрь плоти,

или всё ей смешки, молотком черепки, извиваясь, колотит,

или же дух в ней блаженный, и то излучает она, что не слышашлось матушке верной,

ведь менады любовь расширяется чашей безмерной,

обнимает закат и восход, и бунтует как дикое море.

Человеку такая любовь лишь унынье и горе, как её удержать, золотая,

как отыскать в ней блаженства святое подворье.

А бог её сердце, как сок из точила, в себя собирает,

бог веселее менады гуляет - и в ней, и в избраннике трудном,

оттого ведь невмочь ей: возлюбленной и неподсудной.

№2