ПЕРЕВОДЫ: Эзра Паунд ИЗ "ПИЗАНСКИХ ПЕСЕН"

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ ЯНА ПРОБШТЕЙНА

ВЕЧНЫЙ БУНТАРЬ

Уильям Батлер Йейтс назвал его «одиноким вулканом», Джеймс Джойс – «непредсказуемым пучком электричества», поэтесса Х.Д. (Хильда Дулитл), первая любовь поэта, – «вихрем зигзаобразной молнии», Уиндэм Льюис – «Троцким от литературы» и «педагогическим вулканом», магмой которого был язык, бьющий из «трагических трещин» личности, из «расщелин эмоций, который выбрасывал при этом неограниченную энергию или гнев, сохранявшиеся в течение тридцати лет»[i]. Гертруда Стайн, невзлюбив с первой встречи, назвала его «деревенским умником, который сидит во главе стола и всех поучает, что замечательно, если ты тоже из деревни, но не годится для других»[ii]. Только из тех, кто впоследствии стали Нобелевскими лауреатами, а в те годы обращались к нему за поддержкой, читали ему свои произведения в поисках одобрения или критики, можно составить довольно внушительный список: Хемингуэй, Элиот и даже Уильям Батлер Йейтс, который хотя и был лет на двадцать старше Паунда, но влияние младшего собрата признавал сам. Томас Стернс Элиот, стихи и поэмы которого Паунд редактировал, в 1946 году писал: «Паунд не создавал поэтов, но он создал такую среду, где впервые зародилось течение модернизма, в котором участвовали как английские, так и американские поэты, знакомились с работами друг друга и друг на друга влияли»[iii]. Джеймс Джойс, Роберт Фрост, Уильям Карлос Уильямс, Мэриан Мур, Чарльз Резникофф, Луис Зукофски и другие многим обязаны Паунду. При этом в искусстве он почти никогда не ошибался. На титульном листе поэмы, принесшей славу Т.С. Элиоту, «Бесплодная земля», которую Паунд отредактировал, придав ей форму и вдвое сократив, стоит посвящение: "Эзре Паунду, il miglior fabbrо"[iv]. Паунд не только был выдающимся поэтом и критиком – он стоял у истоков европейского модернизма, поддерживал многих начинающих тогда поэтов, писателей, художников, которые весьма прислушивались к его мнению.

Зинаида Венгерова, которая побывала накануне Первой Мировой войны в Лондоне на выставке вортицистов, видела первый выпуск журнала «Бласт» и даже перевела несколько стихотворений оттуда, назвала Паунда (Поунда, как она написала в статье, опубликованной в «Стрельце» за 1915 г.), Льюиса и их единомышленников футуристами, против чего те яростно возражали. Некоторые критики, среди которых Дональд Лайонс, К.К. Ратвен и другие, считают Эзру Паунда «выдающимся (или крупнейшим) второстепенным поэтом» (а российский литературовед А.М. Зверев отказывает Паунду даже в этом)[v]. Напротив, поэты Т.С. Элиот, Уиндэм Льюис, Арчибальд Маклиш, Чарльз Олсон (который, кстати, весьма неоднозначно относился к политическим и социально-философским воззрениям Паунда), Аллен Гинзберг и Джон Эшбери, литературоведы Айра Б. Нэйдел, Джордж Борнстейн[vi] и многие другие считают его выдающимся поэтом без всяких оговорок. Его «Пизанские Песни» (“Pisan Cantos”), удостоенные Болингеновской премии, одной из высших литературных премий США, если не породили, то дали толчок нескольким крупнейшим направлениям современной американской поэзии – так называемому «исповедальному направлению», одним из ярчайших представителей которого был Роберт Лоуэлл, «поэтам Блэк Маунтэн» (Black Mountain)[vii] и «битникам».

Вместе с тем Эзра Паунд печально известен сотрудничеством с Муссолини, ярым приверженцем которого был с середины 1920-х гг. В более чем 100 радиопрограммах итальянских фашистов, которые не прекратил даже после того, как США официально объявили войну странам «оси», Паунд подвергал нападкам политику Рузвельта и Черчилля, обвиняя их в том, что они поддерживают всемирный еврейский заговор и несут ответственность за развязывание войны, а фашистские государства якобы сражаются за духовные ценности и культуру Европы. Радиопередачи прослушивались ФБР, и в 1945 г. Паунд был обвинен в государственной измене, приговорен к высшей мере наказания, но признан невменяемым и провел почти 13 лет в больнице cв. Елизаветы, психиатрическом заведении, где содержались душевнобольные преступники. Так кем же был Паунд – гениальным безумцем, фашистом, анархистом, расистом, бунтарём, невменяемым?

Эзра Лумис Уэстон Паунд родился 30 октября 1885 г. в штате Айдахо. Предки поэта были из первых поселенцев. Как ему рассказывала бабушка по материнской линии, Мэри Уэстон, державшая маленькую гостиницу, вернее пансионат, на 47 улице на Манхэттене, они прибыли в Америку на корабле под названием «Лев» (Lion) 12 лет спустя после знаменитого «Мэйфлауэр». Это были отважные, сильные, независимые пуритане. Один из них, капитан Джон Уодсворт, был героем войны за независимость, участвовал в создании Коннектикутской конституции. Другая бабушка, Сара Лумис Паунд, происходила из семьи деревенских судей и конокрадов, авантюристов и независмых жителей приграничных районов «дикого запада». Дедушка, Таддеус Паунд, живое воплощение американской мечты, сменивший множество профессий, несколько раз наживавший и терявший состояние, был учителем, бухгалтером, владельцем магазина, компании, занимавшейся лесозаготовками, затем начал строить железные дороги. Он ввел систему оплаты сертификатами, и рабочие, занимавшиеся лесозаготовками, затем отоваривали их в его магазине. Таким образом, он получал двойной доход и был, так сказать, двойным капиталистом, чего не заметил или не захотел заметить внук, когда пропагандировал систему дедушки в подтверждение экономической теории справедливого распределения. Разбогатев, Таддеус Паунд занялся общественной и политической деятельностью. Был избран сначала в ассамблею штата Висконсин, стал ее спикером, в 1870-1871 был действующим губернатором этого штата, а затем членом конгресса США, куда трижды переизбирался. Он был страстным оратором и борцом за справедливость, а его экономические взгляды в некотором смысле предвосхищали взгляды внука. Так, он яростно протестовал против того, чтобы право чеканить деньги принадлежало «владельцам слитков», то есть банкирам. Уордсворты, один из которых был девятым президентом Гарвардского университета, состояли в родстве с поэтом Лонгфелло и в дружбе с президентом Джоном Куинси Адамсом. Двоюродная бабушка будущего поэта танцевала на балу с генералом Грантом, который был дан в честь его инаугурации. В честь Уэстонов названы города в Коннектикуте, Массачусетсе и Вермонте. В семье была традиция давать детям библейские имена: были Элии, Иезикили, Эпифалеты. Исключением явился отец поэта, которому дед дал имя Гомер. Это был спокойный, уравновешенный, тихий человек, впрочем, не лишенный характера: он самовольно оставил одно учебное заведение, а когда отец определил его в Академию Вест Пойнт, сбежал с поезда, не доехав до места назначения. Впоследствии, когда он женился на Изабел Уэстон, отец добился для него поста государственного смотрителя земельных угодий в Хэйли, Айдахо, где жили шахтеры, золотоискатели и где многие конфликты решались при помощи оружия – как в вестернах. Гомер Паунд не очень подходил для этой работы, а его жена возненавидела Хэйли и, забрав сына, уехала в Нью-Йорк. После этого Таддеус добился для своего сына поста в Государственном монетном дворе в Филадельфии, где тот отвечал за анализ и измерение золота. Семья жила в Уинкоте, довольно респектабельном пригороде Филадельфии, а соседями их были самые известные и богатые семьи этого города.

В 11 лет Паунд написал свое первое стихотворение. В 12-летнем возрасте его отдали в военную школу Челтенхэм, в двух милях от дома, и Паунд возненавидел муштру. В школе его прозвали профессором за то, что он носил очки и любил читать. Он носил широкополую шляпу и белые фланелевые брюки, за что одноклассники насмехались над ним. В дальнейшем различия Паунда со сверстниками все более усугублялись. В 1898 г. любимая тетушка Фрэнк, владелица небольшой гостиницы Нью-Уэстон в Нью-Йорке, впоследствии разорившаяся, взяла Паунда с матерью в трехмесячную поездку по Европе. Венеция произвела на него неизгладимое впечатление, и он решил во что бы то ни стало туда вернуться. Уже в 15 лет, как писал Паунд в биографическом очерке «Как я начинал» (1913), он знал, что будет поэтом. Более того, он знал, что будет эпическим поэтом, а идеалами для подражания для него уже тогда были Гомер, Данте и, как бы это ни казалось на первый взгляд странным, Уитмен. Уже в раннем стихотворении из книги “A Lume Spento” (1908) “Scriptor Ignotus”, что в переводе с латыни означает «Неизвестный писатель», Паунд от лица некоего Бертольда Ломакса (один из ранних примеров использования приема «маски» в поэзии Паунда) пророчески говорит: «Моя душа сорокалетний гнёт // Возвышенного эпоса несёт, // Склоняясь, как сивилла. Как ты знаешь, // Тот эпос не написан» (Перевод Я.Пробштейна). В примечании Паунд не менее пророчески пишет о некоем «англичанине Бертольде Ломаксе, исследователе творчества Данте и мистике, который умер в Ферраре в 1723г., а его «великий эпос» так и остался призраком, тенью, которой изредка касались лучи чудесного света». Примечательно, что его собственный эпос “Cantos”, которому Паунд посвятил почти полвека, начиная с 1915 г. и до своей смерти в 1972 г., также остался незавершенным. Родители с юности и до конца своих дней всячески поддерживали сына, гордясь каждой его публикацией, а мать хотела, чтобы сын написал эпическую поэму об американском западе. Паунду не исполнилось ещё 16 лет, когда он поступил в Пеннсильванский университет. Программа обучения была довольно жёсткой, а его интересовали только языки, искусство, литература и, особенно, поэзия, к остальным же предметам он был равнодушен и особых успехов в учебе не проявлял. Однокурсники готовились стать юристами и врачами, а он читал древнеримских поэтов, Браунинга и Россетти, что еще больше усугубляло его различие с окружающими. Они подшучивали над ним, не всегда безобидно: то выльют кувшин холодной воды в кровать, то столкнут в грязный пруд. Правда, с одним из них, будущим врачом, он подружился на почве поэзии. Звали его Уильямс Карлос Уильямс. Судьба связала их на всю жизнь, хотя дружба эта была непростой, начиная с соперничества двух поэтов в юности (причем не только в поэзии, так как одно время оба были влюблены в Хильду Дулитл) до полного размежевания во время и после войны, когда Уильямс полагал, что Эзра Паунд понес заслуженное наказание, но так же, как и разделявшие его взгляды Роберт Фрост и Арчибальд Маклиш, ходатайствовал о его освобождении, считая, что 12 лет – достаточное наказание поэту.

В “Cantos” – множество языков, голосов, отголосков, тем – от сошествия в мир теней и странствия до злободневной политики и экономики. «Красота трудна», — писал Паунд в “Canto LXXIV”, обращаясь так же, как Йейтс, к декларации Бердслея и предвосхищая упреки в чрезмерной усложнённости. “Cantos” – это также своего рода «эпический перевод» или «эпос перевода», многоязычное интертекстуальное переплетение культур, где Паунд объединяет все виды перевода: от «маски» до аллюзии или цитаты и даже пародии. Для позднего Паунда важен «не столько перевод с одного языка на другой или из одной культуры в другую, сколько метаморфический переход из культуры в культуру или взаимодействие между ними. Таков метод “идеограмматического” перевода Паунда жизненно важных культурных фрагментов и ценностей», — как заметил Минг Кси[viii]. Целью его является слияние сжатых фактов и идей из разных культур в универсальную пайдеуму (paideuma), термин который Паунд позаимоствовал у немецкого антрополога Лео Фробениуса, определив его как «клубок или комплекс глубоко коренящихся идей любой эпохи»[ix].

Однако в многоголосии и, особенно, в многоязычии таится и угроза – раствориться, потерять нить Ариадны и – заблудиться, не найдя выхода из созданного собственным воображением лабиринта, чтобы не сказать Ада. Ибо в отличие от Данте, у которого был ясный архитектурный замысел, любовь и вера, которые помогли пройти ему все круги Ада и увидеть Рай, у Паунда ни плана, ни четкого замысла, ни, быть может, самое главное, веры не было. Загромождая созданное им бытие-мироздание глыбами, он уповал лишь на путеводную нить и на силу своего интеллекта и заблудился в собственном аду. Дело даже не в том, что Паунд открыто отрёкся от христианства и, если не исповедовал, то по крайней мере, проповедовал язычество, в особеннности же дионисийство. Как заметил Элиот, Кавальканти был ближе Паунду, чем Данте, потому лишь, что первый «был скорее всего еретиком, если не скептиком»[x]. Язычество Паунда было чисто эстетическим, умозрительным. Элиот писал: «Заболевание, которым поражена современная эпоха, состоит не просто в неспособности принять на веру то или иное представление о Боге или человеке, которое питало наших предков, но в неспособности испытывать к Богу и человеку такое чувство, которое испытывали они»[xi].

Безусловно, Эзра Паунд – личность настолько же яркая, насколько парадоксальная и противоречивая. Выступавший за социальное равенство, за контроль государства над финансами и экономикой, он, как истый американец, был при этом поборником индивидуализма и свободы личности, несовместимой с подобным контролем. Ещё будучи сотрудником «Нового Века» (“New Age”), Паунд познакомился с теорией социального кредита майора Кларенса Дугласа, военного инженера, ставшего экономистом, и стал убеждённым её сторонником. Проект «социального кредита» был основан на создании индустриальных банков, контролируемых государством, в которые предприятия вносили бы заработную плату и прибыль и через которые государство перечисляло бы предприятиям определенный процент, чтобы компенсировать потери в доходах, обусловленные системой фиксируемых государством цен, более низких по отношению к совокупной стоимости. Паунд был убежден, что эта новая экономическая программа уничтожит одну из главных причин войны, сведя к минимуму зависимость от долгового финансирования, ссуд капитала и борьбы за иностранные рынки.Паунд, как и Дуглас, был противником частных банков, боролся против ростовщического процента, который эти банки взимали. В «Cantos» он страстно обрушивается на пороки капиталистического общества, а в «Canto LXV», в духе пророка Исайи, выражает гневный протест против Юзуры, ростовщичества, которое предстает в образе мирового зла, придавая ему вслед за Уильямом Блейком космический и метафизический характер. При этом, как это ни парадоксально, начиная с 1914 г. Паунд, который гордился тем, что за исключением короткого эпизода в колледже Уобаш, Индиана, нигде и никогда не служил и, соответственно, большую часть своей жизни не имел постоянных доходов, зависел от доходов своей жены Дороти Шекспир, которые были не чем иным, как ростовщическим процентом – дивидендами акций компаний Колгэйт-Пэлмолайв, Жилет, Вэлволин Ойл, Савой Плаза Корпорейшн и Кэртис Паблишинг, заблаговременно и мудро приобретенными отцом Дороти, Генри Х. Шекспиром, преуспевающим адвокатом. Отцом другой возлюбленной, Ольги Радж, был также капиталист, крупный маклер по продаже недвижимости, который купил дочери маленький домик в Венеции, когда та, вслед за Паундами перебралась в Италию. Среди тех, кто помогал Паунду или его друзьям по ходатайству поэта, можно было бы назвать Натали Барни, дочь американского магната, главы корпорации по производству железнодорожных вагонов, Джона Куина, преуспевающего нью-йоркского адвоката и финансиста, и многих других.

Общеизвестно, что так же, как и многие его друзья, Паунд недолюбливал иммигрантов, особенно из Восточной Европы, разделяя взгляды президента Теодора Рузвельта и Джона Куина, мецената и покровителя поэта и его друзей, что иммигранты погубили вольный англо-саксонский дух, заменив его мелкобуржуазным стремлением к благосостоянию и жаждой к обогащению. Что же касается антисемитизма Паунда, то уже после Первой Мировой войны он всё ярче проявлялся в высказываниях, книгах, стихах и Cantos, а его радиопередачи пестрели антисемитскими выпадами. Однако и в этом Паунд был непоследователен: среди друзей его молодости был филадельфийский журналист Джон Курнос, еврей, родители которого были эмигрантами из России, в Лондоне Паунд был дружен с выдающимся скульптором Джэкобом Эпстайном, в Париже близко сошелся с основателем Дада Тристаном Тзара и скульптором Бранкузи, эмигрантами из Румынии, в более поздние годы всячески поддерживал поэтов Чарльза Резникоффа и Луиса Зукофски, американских евреев, а на склоне лет давал интервью Аллену Гинзбергу, который, как известно, отнюдь не был англосаксом. При этом Паунд называл евреем президента Франклина Рузвельта, которого «окрестил» Франклином Финкельштейном Рузвельтом и Рузвельтштейном. Еще одним трагическим парадоксом жизни Паунда было то, что, обвиняя евреев в том, что у них не было настоящих корней и, соотвественно, привязанности к дому и патриотизма, Паунд сам всю сознательную жизнь провел в скитаниях и, оставаясь американским гражданином, был осуждён за измену родине и сотрудничество с фашистами.

Задолго до переезда в Рапалло осенью 1924 г. Паунд с интересом приглядывался к левым в поисках социальной справедливости и справедливого распределения. Так, в Париже он слушал лекцию американца Стеффенса о Советской России. Следил он и за растущим национал-социализмом, в особенности, за Муссолини, который пришел к власти в Италии и которого Хэмингуэй называл дутой величиной, демагогом и «опереточным фигляром на политической сцене». Однако Паунда привлекало то, что в то время, когда Европа никак не могла выкарабкаться из последствий мировой войны, в США началась «Великая депрессия», в Италии было некое подобие экономической стабильности. Сыграло свою роль и то, что «дуче» до поры до времени заигрывал с интеллигенцией, и Паунду казалось, как уже отмечалось, что «дуче» воскресит великий дух Возрождения, Risorgimento (это слово употреблялось, когда речь шла о воссоединении Италии в XIX веке). Муссолини удостоил его личной аудиенции, и Паунд, подарив ему только что вышедшую из печати книгу “A Draft of XXX Cantos” (Набросок XXX Песен), не без удовольствия и тщеславия выслушал витиеватые комплименты и рассуждения «вождя». Он изложил Муссолини экономическую теорию и написал Дугласу, что не встречал никого, кто бы столь быстро её постиг. В результате, он начал сотрудничать с Муссолини, обвиняя Англию, Францию и США в подготовке новой мировой войны. Паунд не опомнился, когда итальянские войска развязали войну в Абиссинии, ни даже когда фашистская Германия оккупировала Норвегию, Голландию и Бельгию. Дважды он побывал в США, тщетно пытаясь убедить правительство не начинать войну. После Первой Мировой он был убежденным противником войны, затем он пересмотрел свои взгляды. Какими бы благородными намерениями не руководствовались некоторые исследователи творчества Паунда, утверждая, что Паунд был очарован Муссолини, а к немецкому фашизму относился «с нескрываемым отвращением»[xii], это извращение фактов: в середине 1930-х гг. Паунд начал подписывать свои письма «Хайль Гитлер» и состоял в личной переписке с экономическими советниками Гитлера. Он рассылал по 150 статей и сотни писем в год, убеждая как своих сторонников, так и противников в том, что теория социального кредита – единственное спасение. Он начал вести передачи на фашистском радио, и 7 декабря 1941 г., в день нападения японцев на Перл Харбор, заявил, что «Рузвельт находится во власти евреев еще больше, чем Вильсон в 1919 г.»[xiii]. Некоторые из его статей отвергали даже редакторы фашистских газет, так Эрманно Амикуччи из миланской «Корьере делла Сера» отказался печатать материал Паунда, находя его «невнятным, примитивным и полным пропаганды»[xiv]. Он стал нетерпим к критике и, казалось, перестал интересоваться искусством. Многие друзья, в том числе Йейтс, Форд, переехавший в Нью-Йорк, и Уильямс, с тревогой замечали, что «туман фашизма засорил ему мозги», и начали отдаляться от него.

Как свидетельствуют очевидцы, идеи Паунда о том, что в мировом зле и несправедливости повинны евреи, начали проявляться у него еще в 1920-е годы, а в 30-е превратились уже в навязчивую идею, переросшую впоследствии в маниакальный психоз[xv]. В своих выступлениях по итальянскому радио во времена Муссолини Паунд совершенно серьёзно повторял идеи, изложенные в «Протоколах Сионских Мудрецов»: о жидо-масонском заговоре, о том, что «странами на деле управляет тайный конклав неодолимо могущественных и порочных еврейских банкиров», что «коммунизм был изобретен евреями для своих еврейских нужд, что «Талмуд – единственный источник большевистской системы»[xvi]. Паунд говорил также о «еврейском предложении сделать Рузвельта всемирным правителем (императором) и поместить Новый Иерусалим на Панамском перешейке»[xvii], о «связи между масонами…евреями, англо-израильтянами и британской секретной службой»[xviii] и что «Эйб Линкольн стал мишенью и был умерщвлён из-за того, что воспротивился стремлению иностранных еврейских банкиров завладеть контролем над средствами денежного обращения США»[xix]. Мейер Ротшильд и президент США Ф.Д. Рузвельт стали для Паунда символами мирового зла и еврейского заговора. Без антисемитских выпадов не обошлись и “Сantos”:

Петэн защищал Верден, пока Блюм

защищал бидэ (LXXX/514)

Мейер Ансельм [Ротшильд], ррромантика, да, да, конечно,

но ты будешь еще большим кретином, если поддашься ей два века спустя

……………………………………………

жид – стимулятор, а гои – стадо,

в брутто/пропорции, которое покорно идёт

на бойкую бойню. (LXXXIV/ 459)

(Перевод Я.Пробштейна)

В дополнении к Canto C, написанном около 1941 г., Паунд употребляет не только латинское “Usura” и английское “Usury”, но и еврейское “neschek”: «Зло есть Ростовщичество, neschek// змей//neschek, чье имя известно, губитель…»

Кстати сказать, Паунд нападал также на христианство, как, впрочем, и на любую монотеистическую религию. Философу Сантаяне он как-то написал, что «христианство —это фальшивый сельскохозяйственный культ», а когда Паунд позволил себе заметить в письме из больницы св. Елизаветы к Элиоту: «…твоё паршивое христианство», — тот просто вернул письмо, однако всю жизнь относился к другу с истинно христианским терпением.

Паунд продолжал вести передачи на фашистском радио, даже на радио марионеточной республики Сал, до конца войны. Его программы открывались преамбулой, гласившей, что «Доктор Паунд выступает у микрофона дважды в неделю. Определено, что он не будет затрагивать вопросы, идущие вразрез с его убеждениями или противоречащие его долгу американского гражданина.»[xx] Однако позволь он себе малейшие критические замечания в адрес политики Муссолини или Гитлера, и в лучшем случае, передачи были бы прекращены, а в худшем – он мог бы и более сурово поплатиться за это. За передачами Паунда следило ФБР, и 26 июля 1943 г. Суд Округа Колумбия в Вашингтоне вынес Паунду обвинение в государственной измене, что в то время каралось смертной казнью. Паунд услышал об этом по Би-Би-Си и написал большое письмо министру юстиции Фрэнсису Биддлу, в котором пытался объяснить свою позицию. Письмо Паунда приводится в приложении ко второму тому, и поэтому, не вдаваясь в подробности, заметим лишь, что Паунд, уповая на свободу слова, продолжал утверждать, что пытался предотвратить вступление США в войну, говоря о том, что война между Италией и США чудовщина, как будто не было Перл Харбора, бомбардировок Англии, не было попрано пол-Европы, а уж Восточную Европу и её население Паунд презирал ещё до войны.

Как показал Рональд Буш, ещё конце 1944 г. живя в Сан-Аброджио, Паунд начал набрасывать в записной книжке лирические фрагменты, символистские по стилю и фашистские по мировоззрению[xxi]. В декабре 1944 он написал две «Песни» по-итальянски – Cantos 72-73. Толчком послужили три события – то, что в июне 1944 г. авиация союзников разбомбила Замок Малатесты, персонажа Cantos VIII-XI, смерть футуриста и фашиста Ф.Т. Маринетти 12 декабря 1944 г. и последняя речь Муссолини 16 декабря того же года, в которой тот призывал к сопротивлению и контратаке. В 72-й «Песни» Паунду является дух Маринетти, который просит позволить ему воплотиться в тело Паунда, чтобы продолжать борьбу. Затем является тиран Эццелино да Романо, гиббелин, которого Данте поместил в «Ад», и яростно проклиная предателей-миротворцев, призывает отомстить за уничтожение памятников в Римини. В 73-й «Песни» устами Гвидо Кавальканти, который только что явился из сферы Венеры, воспевается подвиг итальянской девочки, которая завела канадских солдат, изнасиловавших её, на минное поле и погибла вместе с ними – нечто в духе Ивана Сусанина и «Смерти пионерки» Багрицкого. Открывки из этих «Песен» были опубликованы в газете моряков фашистской республики Сал. Другие итальянские фрагменты были посвящены Куницце да Романо, сестре тирана, за которой ухаживал трубадур Сорделло. У Паунда она оправдывает своего жестокого брата. Куницца, которая провела свою старость в доме Гвидо Кавальканти, а Данте в это время был ещё мальчиком, была важна для Паунда как символ передачи лирической мощи Прованса Италии. Ещё один женский образ, появляющийся в этой Песни — Изотта дельи Атти, возлюбленная Малатесты, вдохновившая его построить храм, Tempio Malatesta. Через несколько месяцев Паунд оставил итальянские наброски. Попав в военную тюрьму в Пизе, он начал переписывать наброски, переделав их символизм в реалистический дневник в манере Вийона. Затем, потрясённый известиями о смерти близких друзей и всё более думая о том, что его самого могут казнить, он начал в третий раз переписывать «Песни», впоследствии получившие название «Пизанских», добавив исповедальные и полемические рассуждения в стремлении оправдаться. Таким образом, «Пизанские песни» представляют собой как бы многослойный палимпсест, в котором на символизм наложен «обнажённый до кости»[xxii] реализм, а на упрямое нежелание признать ошибки и пересмотреть свои взгляды – запоздалое раскаяние.

Паунд продолжал вести радиопередачи, призывая к сопротивлению и утверждая, что «незыблемый закон природы заключается в том, что сильные должны повелевать слабыми». Так продолжалось, пока союзные войска не взяли Раппало. Уильямс назвал его «Лордом Га-га» и «дураком», а передачи «жалким спектаклем». Прослушав записи передач, Хемингуэй заметил, что Паунд «явно безумен», но что обвинение в государственной измене было бы чересчур строгим наказанием для человека, «который выставил себя полным кретином, достигнув столь малого в итоге»[xxiii]. После того, как американские войска заняли Раппало, Паунд спустился с горы Сан-Амброджио, готовясь сдаться, при этом у него была странная идея предложить им свои услуги, так как он хорошо знал Италию. В кафе он встретил несколько американских офицеров, которые не проявили к нему ни малейшего интереса, и Паунд вернулся в квартиру, где он, Дороти и Ольга Радж проживали под одной крышей. На следующий день в их дверь постучали два бородатых партизана, полагая, что за поимку Паунда они получат награду. Он сунул в карман китайский словарь и томик Конфуция, которого переводил в то время. Они надели на него наручники и отвели в свой штаб, где Паунд потребовал, чтобы его передали американскому командованию. 3 мая его отвезли в центр контрразведки США в Генуе, где допрашивали в течение двух дней, а затем временно отпустили, предупредив, чтобы он был готов давать показания в суде, если таковой состоится. Тогда же Паунд заявил американскому репортёру Эдду Джонсону, что «человек должен быть готов умереть за свои убеждения». Через несколько дней в Сан-Амброджио наведался специальный агент ФБР Эмприм и после обыска изъял около тысячи писем, статьи и тексты радиопередач. Несколько недель спустя Паунда арестовали вновь, приковали наручниками к солдату, обвиненному в изнасиловании и мародерстве, и препроводили в центральную дисциплинарную тюрьму (нечто вроде гауптвахты) войск США в Пизе. Там его поместили в металлическую клетку размером 6х6 футов, «клетку для горилл», как называл её Паунд, под палящим солнцем, где содержались приговорённые к высшей мере наказания, а его охранникам были даны указания соблюдать строжайшие меры безопасности, чтобы предотвратить побег или самоубийство. Паунду было 60 лет. Через несколько недель, проведённых в клетке под раскалённым солнцем, у Паунда помутилось сознание и после серьёзного приступа, он перестал узнавать окружающих, временно утратил память и перестал есть. Впоследствии он скажет: «На меня обрушился мир». Паунда перевели в медчасть, находившуюся в большой палатке, и подвергли психиатрическому обследованию. Психиатры Ричард Финнер и Уолтер Бэйтс, занимавшиеся психоанализом, который Паунд всегда ненавидел, пришли к заключению, что их пациент страдал от последствий клаустрофобии, нелогичностью мышления, отсутствием гибкости психики (что психологи в США квалифицировали как маниакальный психоз), частой и резкой сменой настроения и общей неадекватностью. Психиатры предупреждали, что Паунд перенес тяжёлый приступ, вызванный панической тревогой и страхом (что было немудрено в его положении) и рекомендовали перевести его в стационарное учреждение в США с лучшими условиями. С другой стороны, они нашли Паунда вполне вменяемым. Паунда оставили в медчасти, разрешили читать и даже пользоваться пишущей машинкой. Из газет он узнал о том, что в нескольких европейских странах состоялись процессы над коллаборционистами: во Франции маршала Петэна приговорили к пожизненому заключению, его заместителя Пьера Лаваля к расстрелу, семидесятисемилетнего писателя Шарля Мора к пожизненному заключению, где тот и умер через семь лет, норвежца Видкуна Квислинга, который в радиопередачах призывал своих соотечественников принять нацистсткую оккупацию, и британского подданного Уильяма Джойса, сподвижника Освальда Мосли, — к смертной казни. Тогда же Паунд возобновил работу над Cantos, как бы заклиная враждебный мир и надвигающееся небытие: «Что возлюбил всем сердцем, не отнимут». В Canto LXXXI он перечисляет Лоуза, Дженкингса, Уоллера, Долметча[xxiv] как хранителей незыблемых культурных традиций. В стихах Паунда появились мотивы смирения:

И муравей – кентавр в своем стрекозьем мире.

Тщеславье сбрось, сие не человеком

Порядок созданный, отвага или милость –

Тщеславье сбрось, я говорю, отринь.

Ищи как ученик в зелёном мире место

На лестнице изобретений иль искусств…

(Canto LXXXI, перевод Я. Пробштейна)

Как полагал Дж. С. Фрэзер, а вослед за ним и Дональд Дэйви, Паунд приближается к идее А.Поупа о лестнице и Великой Цепи Бытия, в которой все звенья на месте[xxv]. Более того, Паунд, подобно русскому поэту Мандельштаму, стремится занять на этой лестнице последнюю ступень, слиться с природой (Ср.: «На подвижной лестнице Ламарка/ Я займу последнюю ступень…»), пойти к ней в ученики и, быть может, раствориться в ней. Завершается же «Песнь» пронзительной исповедью, в которой есть доля раскаянья и самобичевания, но и самооправдания также:

«Себя обуздывай, тогда с другими сладишь»

Тщеславье сбрось,

Ты лишь побитый градом пёс,

Ты тетерев-глухарь под вспышкой солнца,

Ты чёрно-бел до кончиков волос,

Не различаешь, где крыло, где хвост,

Тщеславье сбрось.

Как ненависть твоя низка,

Взращённая на лжи,

Тщеславье сбрось,

На разрушенье скор, на милость скуп,

Тщеславье сбрось,

Я говорю, отринь.

Но действовать взамен безделья –

не есть тщеславье,

Достойно сокрушить

То, что и Блант открыл,

Вобрать из воздуха традицию живую

или огонь неукрощённый из старческих прекрасных глаз –

Не есть тщеславье.

Бездействие здесь было бы порочно

и нерешительность подобна смерти…

(Canto LXXXI, перевод Я. Пробштейна)

Подобные строки и породили исповедальное направление в американской поэзии.

18 ноября 1945 г. Паунд был доставлен на военном самолете в Вашингтон, помещен в федеральную тюрьму, а затем подвергнут психиатрическому обследованию большой комиссии психиатров. Несмотря на споры, протесты общественности и даже литераторов, Паунда признали невменяемым и как такового поместили в больницу св. Елизаветы на неопределённый срок, так как обвинение в государственной измене при этом не было снято. В 1946 г. Дороти удалось, наконец, обменять паспорт, и, приехав в США, она сняла маленькую квартиру неподалёку от больницы и ежедневно приходила на целый день к мужу. Так продолжалось до его освобождения в 1958 г. Паунду было разрешено принимать посетителей, среди которых были известные поэты, писатели, университетские профессора и журналисты. Дороти была официальным опекуном Паунда. Она следила за его режимом, помогала ему вести записи, принимать многочисленных посетителей (разумеется, содержание в больнице Святой Елизаветы отличалось от содержания инакомыслящих, скажем, в больнице Сербского). Ежегодно по издательским делам приезжал Элиот. Когда он после получения Нобелевской премии приехал навестить Паунда в 1948 г., тот не дал ему раскрыть рта в течение двух часов, а в конце поинтересовался: «Ну, как дела?» Оказавшись среди настоящих душевнобольных в психиатрической тюрьме, Паунд начал яростно отстаивать свою правоту в стремлении противодействовать системе. Он не только не пересмотрел своих взглядов, но даже поддерживал некоего Джона Каспера, связанного с Ку-Клукс-Кланом и неонацистами. Касп, как его называл Паунд, выступал за сегрегацию, особенно же протестуя против совместного обучения белых и чёрных. Он открыл магазинчик в Гринвич-вилледж, где продавал нацистскую символику и литературу, а впоследствии основал издательство «Сквер доллар», нечто вроде популярной дешёвой библиотеки. Одна из листовок его организации «Прибрежного совета белых граждан» полностью имитировала форму и шрифт манифеста Льюиса-Паунда из журнала «Бласт» 1914 г.

В 1949 году разразился очередной скандал: Паунду, все ещё пребывавшему в заключении, была присуждена Болингеновская премия, в те годы находившаяся в ведении Библиотеки Конгресса США. В прессе поднялась буря протестов. В итоге премию Паунду оставили, а право присуждать премию было передано Йельскому университету. В 1958 году увенчалась успехом кампания за освобождение Паунда. В течение многих лет её вели Арчибальд Маклиш, который был помощником госсекретаря во время войны и одним из ближайших сподвижников Рузвельта, Роберт Фрост, в то время один из самых популярных поэтов Америки, Эрнест Хемингуэй, который заявил в 1954 г., узнав, что ему присуждена Нобелевская премия, что её нужно было вручить Паунду и что этот год весьма подходит для освобождения поэтов, Т.С.Элиот, который написал письмо генеральному прокурору, то бишь министру юстиции США Герберту Браунеллу младшему, аргентинская поэтесса Габриэла Мистраль, старый парижский друг Жан Кокто, Грэм Грин, Игорь Стравинский, Уильям Сароян и даже Генеральный секретарь ООН Даг Хаммершельд, именем которого ныне названа площадь в Нью-Йорке, где располагается штаб-квартира ООН. При этом Паунд в письмах к Маклишу сравнивал сенатора Герберта Лимана (именем которого ныне назван колледж в Нью-Йорке) с Берией, а ФБР с КГБ. Сам Маклиш иронично замечал: «Нельзя протянуть Эзре руку помощи, чтобы он не укусил за палец». Хемингуэй заметил, что «охотничья лицензия Паунда должна быть ограничена запретом писать о политике и заниматься ей». Фрост написал просьбу о помиловании, которая была поддержана аналогичными прошениями Элиота, Хемингуэя, Маклиша и других. В конце концов, Паунда освободили и разрешили уехать в Италию. Он провел ещё три недели в больнице св. Елизаветы, пакуя книги и бумаги, затем посетил с Дороти свой старый дом в Уинкоте, больного Уильямса и других друзей. 30 июня 1958 г. Паунд, Дороти и Марселла Спанн, техасская учительница, ставшая секретарем и очередной любовницей Паунда, сели на теплоход с символичным названием «Кристофор Колумб» и 9 июля того же года прибыли в Неаполь.

Ян Пробштейн

Выражаю признательность Борису Мещерякову за переводы и помощь в комментариях китайских текстов.

01.jpg

02.jpg

03.jpg
04.jpg05.jpg06.jpg07.jpg08.jpg09.jpg10.jpg11.jpg12.jpg13.jpg
14.jpg15.jpg16.jpg17.jpg18.jpg19.jpg20.jpg21.jpg22.jpg23.jpg24.jpg25.jpg26.jpg

ПРИМЕЧАНИЯ:

[i] Цит. по Tytell, John. Ezra Pound: The Solitary Volcano. N.Y- L.: Anchor Press, 1987. P.3. (Здесь и далее – перевод прозы, если это не оговорено особо, мой – Я.П.)

[ii] Gertrude Stein. The Autobiography of Alice B. Toklas. New York: Harcourt, Brace, 1933. P. 246.

[iii] Eliot T.S. Introduction to "Literary Essays of Ezra Pound" //Literary Essays of Ezra Pound. L., 1985. P. XI.

[iv] Непревзойдённому мастеру (букв. кузнецу [языка] – итал.). Примечательно, что Паунд в главе, посвящённой Арнауту Даниэлю, в книге “The Spirit of Romance,” пишет о том, что Данте так же называл своего предшественника Даниэля. “The Spirit of Romance” – первая критическая работа Паунда, посвящённая поэзии Средних веков и Возрождения, в основу которой легли его лекции, прочитанные в Лондонском политехническом институте в 1908-1909 гг. Перевести можно как «Дух Средневекового романа» или «Дух романской культуры».

[v] См. Lyons, Donald. “A Major Minor Poet” // The New Criterion. – Vol. 17, No. 10, June 1999. Ruthven, A Guide to Ezra Pound’s Personae (1926), U of California Press, 1969. Introduction, p. 21; Зверев, А. М. «Деревенский умник» //ИЛ №2, 1991. – Сс.221-229.

[vi] Nadel, Ira. “Introduction. Understanding Pound.” // The Cambridge Companion to Ezra Pound /Ira B. Nadel, ed. – Cambridge: Cambridge UP, 1999. 1-21. Bornstein, George. “Ezra Pound and the Making of Modernism.” // The Cambridge Companion to Ezra Pound / Ira B. Nadel, ed. _ Cambridge: Cambridge U P, 1999. – Pp. 22-42.

[vii] В группу поэтов, связанных с колледжем Блэк Маунтэн возле г. Эшвил, в Северной Каролине, входили Чарльз Олсон (1910‑1970), ректор колледжа в 1950-х, лидер группы, Р. Крили, Роберт Данкэн, Дениз Левертов. Работа Олсона «Проективный стих» (Projective Verse, 1950) была воспринята как своего рода манифест, в котором упор делался на динамическую энергию слова и фразы, а синтаксис, рифма и метр подвергались критике. В жyрнале “Black Mountain Review”, который редактировал Крили, печатались также произведения следовавшего за ними поколения – битников Аллена Гинзберга, Джека Керуака и др.

[viii] Ming Xie. “Pound as Translator” // The Cambridge Companion to Ezra Pound / Ira B. Nadel, ed. – Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 218.

[ix] Ezra Pound. Guide to Kulchur. New York: New Directions, 1968. P. 57. Сейчас так (Paideuma) называется журнал, посвященный изучению творчества Паунда.

[x] T.S.Eliot. After Strange Gods: A Primer of Modern Heresy //Цит. по: Ezra Pound. A Critical Anthology / J.P. Sullivan, ed. – Penguin, 1970. P. 181.

[xi] Т.С. Элиот. Социальное назначение поэзии // Назначение поэзии. Киев-Москва: 1997. С.192. (Перевод А.Зверева).

[xii] См. А. Нестеров. «"Я пытался написать рай..." Эзра Паунд: в поисках европейской культуры» // Литературное Обозрение, № 6, 1995. – С. 56 – 63.

[xiii] Цит. по: Tytell, p. 263.

[xiv] Цит. по: Tytell, p. 273.

[xv] Flory, Wendy Stallard. The American Ezra Pound. New Haven: Yale University Press, 1989. Ее же: “Pound and Anti-Semitism” // The Cambridge Companion to Ezra Pound. Ira B. Nadel, ed. – Cambridge: Cambridge University Press, 1999. Pp. 284-300.

[xvi] “Ezra Pound Speaking,” Radio Speeches of World War II / Ed. – Lenard W. Doob. Westport, CT: Greenwood, 1978. P.117.

[xvii] Там же, с. 258.

[xviii] Там же, с. 114.

[xix] Там же, с. 281.

[xx] Цит. по: Tytell, J. Ezra Pound. P. 264.

[xxi] Bush, Ronald. “Modernism, Fascism, and the Composition of Ezra Pound’s Pisan Cantos” // Modernism /Modernity 2.3 (1995). / Johns Hopkins UP, 1995. Pp. 69-87.

[xxii] Pound, Ezra. A Retrospect // Literary Essays of Ezra Pound //Edited and with an introduction by T. S. Eliot. – New York: New Directions, 1954, rpt. 1985. P. 12.

[xxiii] Цит. по: Tytell, J. Ezra Pound. P. 275.

[xxiv] См. примечания и комментарии к “Canto LXXXI”.

[xxv] Fraser, G.S. Vision and Rhetoric. Davie, Donald. The Poet as Sculptor // Ezra Pound. A Critical Anthology / J.P. Sullivan, ed. – Penguin, 1970. Pp. 317-318.

№2