ПРИЗЫВАНИЕ ЦАРЕЙ НА РОДИНЕ АЛЕКСАНДРА МАКЕДОНСКОГО (2009 год, сентябрь, Салоники)

В Непале мы дружили с раджа-йогами, в Великобритании с нео-друидами, в США с повзрослевшими хиппи, в Греции "Русский Гулливер" нашел общий язык с анархистами. Неприятие буржуазного мира объединяет нас со многими. Ребята, читающие вместе с "Гулливером" и поэтами "Стелла арт фоундейшн" на 2-й биеннале современного искусства в Салониках, еще недавно принимали участие в декабрьском Восстании молодежи, всколыхнувшем всю Грецию. Думаю, выражение народного гнева 2011-го не обошлось без них. А тогда…

- Мы полегли как тараканы от дихлофоса, - смеется Янис Исидору. - Добились? Нет, ничего мы не добились!" Похоже, поэты не расстроены. А насколько борьба на баррикадах органична их поэтике, мы еще не врубились. Девушки вздыхают, когда разговор переходит на политические темы: гений и злодейство, на их взгляд, несовместимы. Впрочем, одна из хипп-коммун 60-х назвалась "Armed Love" - то ли по незрелости, то ли от природного темперамента в глубине души я верю в добро с кулаками. А если ты посвящаешь свой талант "вооруженной любви", рано или поздно придется тебе брать штурмом какой-нибудь театр или музей современного искусства. Так было в Париже, так было в Нью-Йорке. В декабре 2008 г. греческими повстанцами было освобождено здание Греческой национальной оперы. Теперь можно петь, как хочешь и что хочешь. О, ужас. Пению надо учиться… Впрочем, не всегда…Известно, что Гулливер пошел другим путем. Борьба с водной стихией, защита солнца, смешение священных почв и тому подобное - гораздо более благородное дело. Мы встали на пути неконтролируемой стихии; музеи, здания филармоний и опер, памятники национального значения были оставлены для просвещения гостей столицы. И нам не помешало бы хотя бы иногда туда заглядывать...

У Кортасара хронопы, получив в свои руки радио, обращались к аргентинцам по-румынски. После чего этот язык стал модным в либеральных кругах. На каком языке говорят греческие анархисты? Сводки недавней борьбы уже сегодня кажутся историей. Обрывки плакатов на улицах, граффити на стенах - все, что осталось от недавнего представления.

- Ты призывал царей нам в помощь? - спрашивает Катерина Илиопулу, - настоящих царей: в коронах, мантиях, с золотыми посохами и шарами? Уже слишком поздно!
- Нет, Катерина. Анархистам цари не помогают. Они нужны всем. Кто еще изменит этот тоскливый мир, как не цари? Настоящие, сказочные. Я же не предлагаю восстановить монархию. Не зову духов Шамбалы из преисподней. Вот Андрей Тавров в своих стихах имел в виду царей-волхвов Каспара, Валтасара и Мельхиора. У каждого свой царь. В голове.

Греки согласны, хотя и называют такой подход к поэзии языческим. Без осуждения. Похоже, вот-вот и они согласятся, что это единственная эффективная на настоящий момент практика. Ведь что-то в выставочном зале Биеннале в Салониках произошло. По крайней мере, мы познакомились и объединились именно после произнесенного под удары бубна заклинания на цыганском и русском языках. "Вернитесь в мой край цари, с подземным огнем внутри. Внесите священный ларь на вечный престол зари. На самой большой горе, в берестяной коре, поставьте священный ларь на золотом костре". "Вернитесь, цари" - это похлеще явления Воланда с его бесовской свитой. Место для выступления было выбрано более чем удачно: в окружении друидических Викермэнов, сделанных из елочных игрушек, заговор звучал натуральнее. Главный редактор глянцевого журнала DEI Роксолана Черноба, вскоре после выступления ушла: "Мне кажется, что эти духи уже здесь!" Вполне возможно. Мы к ним привыкли: они в нас живут. К кому они расположены, к кому то не очень. Фиби Гианнизи подошла к Вадиму Месяцу с выражением солидарности сразу же после выступления. Ее не интересовал текст песни. Она поняла, что он о революции. "Цитадель, я воздвигну тебя в сердце своем". Можно ли наполнить свое сердце революцией, избежав инфаркта? На начальных этапах борьбы все мы революционеры. Потом сложнее.


Выставка на этот раз расположилась в здании портового склада: романтично, харизматично, привычно. Лучшее место для современного искусства. В доступной близости и не очень мозолит глаза. Обеспечен международный аспект вернисажа, что очень важно. Нужно подчеркнуть, что весь мир теперь творит по-современному. Что нас много и мы смотрим на вещи одинаково. Инсталляция обычно предполагает набор нескольких предметов, лежащих на фанерном пьедестале или кухонном столе. Обязательный элемент - монитор или экран, поясняющий или наоборот туманящий предложенный вашему вниманию образ. Много внимания уделяется хлебобулочным изделиям. В детстве мы катали хлебные шарики, забыв, что хлеб - имя существительное. Теперь хлеб выставляется в музеях. Боже, с каким удовольствием я прошел бы по выставке хлеба или водки своей молодости. Хлеб подовой, 26 коп., водка русская, 3 руб. 62 коп. Где-то такое современное искусство наверняка представлено. Здесь не до сантиментов. Композиции воплощают абстрактные идеи. Хлеб-соль. Хлеба разрублены гигантскими тесаками, которыми легко можно зарезать свинью. Это впечатляет. Крупная кошерная соль, блеск стали, черствость ржаной корки. Словесный ряд придает зрелищность картине. Ах, написать бы ее сливочным маслом. В другом месте - схорон хлеба, штабеля, связки, упаковки. Про запас? Я думаю о хлебных домах, хлебных городах, Ташкент - город хлебный. Кирпич хлеба - он зовется кирпичом не зря. Он предполагает строительство согласно своему названию и внешнему виду. Мандалы из консервных банок: для кого-то вполне приемлемая модель вселенной. Витражи из апельсинов.

Русские показывают исторические сюжеты о разгоне сторонников Ельцина на Дворцовой площади в Петербурге. Действительно, нехорошо. Газета на стене по-русски объясняет грекам, почему это актуально сейчас. В другой комнате на экране потные люди вопрошают, где счастье, если его нет и в демократии. Стилистика 90-х. Антропология лиц, ужимки постсовкового сапиенса, надрывные вокабулы марсельезы. Что они вдруг вспомнили? Это что: основной вопрос философии? Ретроспектива? Классика? Рефлективно хочется мотануть в Шереметьево, чтобы приземлиться там, где никогда и слыхом не слыхивали ни о Пугачевой, ни об Окуджаве, ни об академике Сахарове. Нет, о Сахарове в Нью-Йорке уже знают. Ну, тогда свалить из Нью-Йорка куда-нибудь в леса Фенимора Купера.

- Это интеллектуальное искусство, - говорит вежливый Ковальджи. В нем важнее изобретательность, чем душа. Это в обобщающем ключе. Мы смотрим на "Жизнь на снегу" Игоря Макаревича и Елены Елагиной, авторов "Кладези жизни", художников группы "Коллективные действия". Критик пишет: "Кладезь жизни" "можно назвать надгробной плитой двум основным идеологиям ХХ века. Само название имеет двойную кодировку. Своей величавой архаичностью оно напоминает о велеречивости сталинских времен и в то же время, как уверяют авторы, является русской "калькой" названия одной из самых одиозных "идейных" (идеологических) организаций третьего рейха. С последней трактовкой перекликаются не только фигуры "имперских" орлов, но и часть экспозиции, посвященная проблеме выживания в экстремальных природных условиях. Рисунки, объединенные в серию "Жизнь на снегу", исполнены в старательном стиле наглядных пособий 1930-1950-х годов и вызывают ассоциации с советской "лагерной" культурой". А я наоборот заскучал по снегу, вспомнил мальчика Филиппка, эскимосов из "Сна Аризоны". Я увидел душу, а не изобретательность. Оказывается, Елагина и Макаревич интересовались возможностью очеловечивания буратин. Как интересно, сказочно, даже полезно.

Критика придерживается другого мнения: "Буратино в интерпретации Макаревича-Елагиной становится то агентом Великой Утопии,то навязчивым бредом бухгалтера мебельного комбината, то несостоявшегося поэта и художника, воплотившего свои комплексы в причудливых образах". Он создан на радость людям, какой из него агент? Оживление деревянных человечков сродни призыву царей на царствование. Нет, Елагина-Макаревич должны догадываться о возможности прямого прочтении своих работ. Истина полифонична. В современном человеке живет несколько неполноценных душ, вместо одной полноценной. К счастью, бывают исключения из правил.

Экспозиция скромна, естественна, организаторы бедны и беспонтовы. Это вам не Венеция. И все равно от посещения остается осадок, что ты застал кого-то врасплох в неубранном помещении, в неопрятном виде. Так вот ты какая, невыносимая легкость бытия? А что еще делать, если опыта и таланта нет, а кто-то сказал, что так можно? Нужно подчеркнуть, что весь мир теперь творит по-современному. Что нас много, и мы смотрим на вещи одинаково. Гречанки надевают на выставку вечерние, почти свадебные, платья. Голливудовский эталон тела здесь не чтят. Хорошо кушают, нарядно одеваются. Славные, добродушные люди. Наши новые друзья тоже соблюдают правила игры: читают стихи, лежа, сидя, бродя по кругу. Фиби забирается на второй этаж. Один из Янисов произносит тексты вслух, когда Катарина обращается к публике беззвучно шевелящимися губами. Это нормально, это умиляет, даже впечатляет.

Ни в одной из европейских стран мы не встречали людей, столь хорошо разбирающихся в российской культуре и политике. К чему бы это? Православие здесь ни причем - судя по реакции ребят, церковь (не отделенная от государства) их всерьез достала.

- Булгаков - попса типа Дэна Брауна, - говорит Янис Стингас. Мой друг перевел "Чевенгур" Андрея Платонова. - Это - другое дело. Из современных здесь перевели Пелевина, но лучше бы не переводили!"

Похоже, мы с тобой одной крови, товарищ Янис Стингас. С недоумением ребята вспоминают о России эпохи Ельцина: его здесь любили, потому что он делал вас слабее. С тревогой спрашивают об убийствах журналистов за последнее время. Соглашаются, что официальным правителям такой имидж вряд ли выгоден. На вопрос о состоянии дел в поэзии пожимают плечами. Издаем сами, читаем сами. Никому не нужны. Единственное, что было за последнее время: поэтический караоке-бар в Афинах. Мы привлекли 30 лучших видеохудожников, 20 поэтов. Наделали шума: читали стихи на улицах в мегафон... Вот и все, что было. А дальше что?

Уныния греческих революционеров "Русский Гулливер" не разделяет. Вы подняли на уши всю Грецию, мы призвали царей. То ли еще будет?
Мы строим совместные планы, объединяем усилия. Выйдя из бара, находим необычайное оживление на улицах. Молодежь свистит, пожилые люди крестятся, птицы роняют с небес разноцветные перья. В портовый город Салоники при полном своем параде вступают цари. Целое войско царей, племя, народ солнца. Почерневшие от времени короны сверкают рубиновыми каменьями, разноцветные бороды взъерошены, золотые зубы надменно переливаются в свете электрических ламп, горностаевые мантии, чуть источенные молью, напоминают о животном царстве. Они несут символы царской власти в своих крепких руках: шары, кресты, мечи, амфоры с вином. Они поют песни, от которых хочется плясать джигу. Подле каждого из них верный пес для защиты от черни: и когда царь хохочет, пес скалит зубы. К царям бегут прокаженные, и те снимают с них болезнь наложением рук. Магнаты и депутаты спешат упасть им в ноги, извиняясь за незаконный захват власти. Царям не до этого. Для этого, извините, у нас Страшный Суд. Цари пришли. Самые настоящие. От Бога. Это вам не хухры-мухры. Прошли обманные времена, наступила пора правды. Цари идут, слышно как скрипят их старые сильные кости. Куда они? На Олимп? Им знать лучше.
- Вот она, революция, - сладко говорит Янис Стингас Янису Исидору. Их теперь ничто не остановит!

В.М.

№2