КАРТЫ МЕРКАТОРА: Екатерина Симонова

1.Что для вас поэзия, что – не поэзия?

2.Почему вы начали писать стихи?

1. Честно скажу, никогда не любила встревать в теоретические, теологические, теософические и, кхм, энтомологические споры касательно поэтических материй.

Так что, будучи в данный момент крайне голодна и не отужинавши… Поэзия – это то, что ты не только с удовольствием ешь, но и со вкусом обсуждаешь, а не поэзия – это то, что просто тупо пережевываешь, без эмоций: съедобно, мол, да и ладно.

2. Стихов я никогда не любила. Писание их считала занятием бессмысленным, да и утомительным (а изучение оных – еще более худшим грехом). Хотя стихи наизусть учила быстро и зачитывала вслух перед классом без сучка и без задоринки.

Так что падение мое случилось совершенно приземлённо и без душевных метаний. Помнится, в институте от скуки я, девушка филологическая и домашняя, начала подписывать друзьям и знакомым на праздники открыточки. Подписывала я их, естественно, синечулковски, библиотечнокрысно и невиннодевичьи - долго, тщательно и с фантазией. Дурная и неожиданная фантазия эта и довела меня до юношеского, но вполне простительного в возрасте 20 лет убеждения в том, что так-то я, пожалуй, и грандиозный талант. Посему без малейших колебаний Катя собрала все свои поздравлялки в девичью приличную тетрадку, переписала круглым аккуратным почерком и, выведя скромно( но раскрасиво) фломастером на обложке свое имя, кое, без сомнения, сразу же прославится в веках, поволокла это безобразие на заседание тагильской литературной студии «Ступени». Честно говоря, с первого же взгляда литераторы у меня возбудили дурные подозрения: моя душа, душа романтичной немецкой ограниченной мещаночки, отказывалась принять нестабильность, восторженность и безоглядность богемы. Впрочем, со временем я втянулась, ибо, как мы все помним, «привычка свыше нам дана – замена счастию она». Как я узнала впоследствии, долгие недели, последовавшие за моим незаметным появлением, зав.поэтической частью студии, Евгений Туренко, и зав.прозаической частью, Борис Телков, лениво перекидывали меня друг другу: поэт убеждал прозаика, что я пишу прозу, прозаик же упорно пытался сбагрить меня обратно Туренко, мотивируя эту своеобразную игру в пинг-понг тем, что моя проза – это все-таки стихи. В итоге победил Телков. Думаю, он был дальновиднее Евгения Владимировича, почувствовав какой-то известной частью организма, что от таких серых мышей, как я, могут быть неожиданные многолетние учительские мороки. В то время как Евгений Туренко, ныне прославленный создатель нижнетагильской поэтической школы, допустил поэтическую слабину и вдохновенно не разглядел во мне дурных туго растущих поэтических задатков.

… Со временем выяснилось, что стихоплетство не есть высокое искусство и стремление к вечному и прекрасному, а является всего лишь ничем иным, как дурной привычкой, вроде курения, пьянства, склонности к неразборчивым связям и легким наркотикам (про тяжелые я уже благоразумно промолчу). Избавляться мне от сей привычки поздно, да и… это же как насквозь прогнивший коренной зуб: и вырвать жалко, и лечить – дорого, да и смысл?

ПРОВАНС

1.

в матроске, в белой полотняной юбке,

о, в старых апельсиновых садах,

она вдыхает свет, как позабытый страх,

тоскующая круглая голубка,

мелькнув пустой спасательною шлюпкой,

в деревья уплывает «Бельведер»,

и, локти обдирая в тьме ветвей,

она их поднимает, будто юбку,

как женские белеющие ноги,

слепит ей воздух девственно глаза,

она немного чем-то смущена

и воздух хочет, кажется, потрогать.

2.

посередине древнего цветенья

любая будет чем-то смущена.

ей не до пищи, чтения и сна.

почувствовав себя почти раздетой,

она краснеет, нет – бледнеет, да –

бледнеет сквозь пыльцу загара.

вокруг оливы, как аэропланы,

и серебрятся, и вот-вот взлетят –

ее внизу оставив, как балласт.

и непонятно, почему проходит

жизнь мимо, там, вдали, как море –

на горизонте, зачеркнувшем Грасс.

3.

о, город – муравьиная гора!

свет обволакивает окна

и остаётся в них надолго,

тягучий, как сосновая смола.

янтарным позабытым мундштуком

лежащий на полу, немного боком,

зазолотил цветов лиловый локон,

на стол взбираясь, как на холм.

и скатерть жёлтая чуть-чуть,

попав на свет, теряется из вида.

здесь жизнь как бы стеклом облита,

но так хрупка, что – в вату завернуть.

4.

все изгороди розами увиты,

как папильотками. С утра

она снимает их, корзинкою руна

бараньего заносит в дом и слышит:

он гениален, он не хочет розы,

ВН попросит принести дрова,

прислуги нет: болеет ли, ушла,

и облетают лепестки, как проза.

смахнув со лба усталость или мошку,

на кухне чистит рыбу верная жена,

ГК стоит за ней, прижав к груди дрова,

смерть заберет их всех не понарошку.

5.

Английской набережной выбелена лента,

как холст на солнце. Неба гулко дно.

прозрачный парус – бабочки крыло –

раскраивает вечность на фрагменты.

свет пахнет солью. Ею посыпают

хлеб воздуха, прищурив чёрный глаз,

все в белом в этот предвечерний час,

о, девушки, похожие на чаек!

в порту лес яхт вода едва колышет,

как вышивку на фоне голубом.

ИА доволен, голоден и зол,

идя в трактир с мадонной в тёмной нише.

6.

«любое море кажется водой,

пока оно читается с бумаги,

пока оно на расстоянье шага

не волочёт бесстыдно за собой

сандалии, глухие камни, зонт,

как за волосы – нежную славянку,

которую после отличной пьянки

брать в жёны или сразу же - за борт».

так благодушно говорит ИА,

любовь и спаржу с вкусом запивая

водой и розовым вином, и Галя

вину внимает трепетно и зря.

7.

пока их всех совсем не занесло

воспоминаний полурусским снегом,

не будучи великим человеком

(в конце концов, не всем нам повезло),

Л., нервный Л. с гусарскою фамильей,

мнет на коленях сумочку ВН,

она молчит, горда немного тем,

как нежно её жизнь не пощадила,

и вечер льнёт к плечам ВН платком.

ее лицо средневековой девы,

как статуя, затвердевает бело

и смотрит внутрь себя, как в водоем.

8.

картофельною стружкой ветер

срезает кожу с голоса, и, нем,

Л. смотрит вниз с террасы, мажет джем

на бутерброд. Как чёрный веер,

лохматой пальмы муторные тени.

и звёзды тают льдинками во тьме.

небесная морзянка всё длинней,

и неспроста. На шее пухнет вена.

он содрогается. Но тут приходит Вера.

Л. утыкается лицом ей в грудь,

как мамочке, как женщине – не суть,

ведь ум смущают разные химеры.

9.

на крохотной печурке в коридоре

ВН поджаривает мясо и поёт

чуть слышно, воздух попадает в рот,

она в нём будто бы согласно тонет.

наполнен, как стеклянная бутылка,

подводной тишиной оглохший дом,

обёрнутый церковным серебром

дождя. В окне деревья, будто вилки,

над изголовьем времени склонясь,

не сложены в овальную шкатулку

лиловых сумерек. Жизнь сухо пахнет луком,

с лукавством тела сонно примирясь.

10.

как в парфюмерном жире лёгкие цветы,

жизнь застывает, отдавая запах

прекрасной юности, и, хоть и глупо плакать,

ГК - вся водяные нежные часы.

барочные глицинии над ней

качает майской лодочкою ветер,

но главное – лишь он бы не заметил

ни слез её, ни этот долгий день.

как жемчуг, перламутровы глаза.

она – испуг, она бежит, уже в саду фотограф,

она садится на песок, и камера всех ловит.

и кажется, что это навсегда.

11.

на дне горячего стакана тает сахар.

как море в раковине, кровь в висках шумит.

ГК простуженно М. что-то говорит,

чуть заикаясь, белая от жара.

отсюда, издали, прикрыт стеклянном шаром

воображения, Грасс кругл и медов,

как пряник, просто не хватает слов

для силы колокольного удара,

толкающего воздух чуть печально

над веточкой жасминной, над водой

фонтанчика-дельфина, над стеной

в картавой зелени – над сказкой без изъяна.

12.

после обеда все выходят в сад,

расставивший, как парфюмер по полкам,

призывно запахи. И пахнет свежим шелком

и вскользь, чуть искоса, духами «Галимард»

тугая М.с бокалом шардоне.

другие гости дышат, как под душем

горячим. Сад ослепил их, душит,

они не знают, как сказать точней.

ИА так добр и говорлив, как фен:

«Куда всем франциям до наших-то акаций!»

«В жару такую лучше б искупаться», -

вставляет глупо милая ВН.

13.

все дружно едут искупаться в Канны:

ИА, ВН, Л., М., ГК.

последняя как будто смущена,

и чересчур смешлива и упряма.

под круглой белой шапочкой так юно

блестят глаза. ИА, продув мундштук,

закашливается почему-то вдруг.

М., лежа на песке, с улыбкой смутной,

откинувшись на локти, смотрит в море,

на море и купальнике своем

считая полосы. Как женский палиндром,

две чайки рядом – в суетливой ссоре.

14.

оттягивая на прелестной шее

нить жемчуга, сияющую сном

упущенным, неангельским крылом,

как будто ей дыхание измерив,

ГК приходит к М. почти сама,

вот в этом-то «почти» и сладость яда

любовного, оно само – награда,

в нём сила женского не сердца, но ума,

о, неизменного, пока жива земля.

М. ей расстёгивает пуговки на блузке,

и каждая, как тафтяная мушка,

обеим говорит стеснительно – «твоя».

15.

день занята починкою белья,

как маленькая худенькая швейка,

ВН задумалась. По саду бродит с лейкой

Л., вырывая лук, под нос себе ворча.

ИА угрюмо смотрит сверху в сад,

где, за стеклом, почти в калейдоскопе,

ГК и М., и в бледных платьях обе.

ИА скребет малиновый халат,

приглядываясь к змейке на кольце

с её руки, протянутой за грушей (?).

ах, боже мой, какой же это ужас:

себя не разглядеть в родном лице.

16.

воротнички, печатная машинка,

подвязки, письма, стопка вкусных книг,

все – в чемодан, раскрытый, как дневник,

заполненный бельем, уже прочитан.

она берёт колючую ракушку,

подаренную ей в непозабытый миг

ИА, увы, он был не он – двойник,

прекрасный и – поэтому – ненужный.

ГК уходит. Перед ней склоняясь,

её чужие розы провожают.

она уходит, ничего не зная,

точнее – помня всё, но не боясь.

17.

на фоне голой, как зима, стены,

в предутреннем мерцанье лампы

они как будто оба пьяны,

они как будто оба влюблены.

все расставания как первые объятья:

невыносимы от переизбытка нас

вне нас – так слепнет слабый глаз

на солнце, этим безобразным сати

лишь подтверждая бренность бытия

большой любви, умноженной на веру,

что это будет, будет длиться слепо.

простить, запомнив: я так не смогла.

№1