КАРТЫ МЕРКАТОРА: Илья Риссенберг

1.Что для вас поэзия, что – не поэзия?

2.Почему вы начали писать стихи?

1.План, образ, порядок действий в деяниях мирового Духа; образный путь самопознания духовного существа. Вечноединое Ничто творящего духочеловеческого Первоначала; находится оно в центре сферы животворного Света. Так осуществлённый образ живого самопознания и есть поэтическое слово, действительность которого носит путевой характер.

Поскольку всё и вся в мире и все миры преисполнены субстанциально-поэтическим светом Присутствия, не-поэзию, как некое "псевдо", можно уловить лишь акцидентально-апофатически в моментах субъективно явленного пустословия. Существом не-поэзии правит не-свобода; т. е. вместо п/д\остижения умом и сердцем пути-к-Идее такой "текст" останавливается на ненаполненном представлении. Напротив, поэт не останавливается ни перед чем (личным), чтобы всего себя отдать Слову, в пределе - Богу душу.


2.Начальные стишата да и просто словечки, дразнилки, игровые эскапады из безотчётного детского "тезауруса", сохранение которого в формах сознательной памяти вряд ли обязательно. А если более серьёзно и близко к моему - нашему - делу, то толчок к нему я ощутил в "выдохшемся" отходе от шахматных поисков истины, давшей услышать шёпот Слова правды как бы ответственное стояние перед несказанной Истиной.


***

Которую тысячу дышит зверьё

Недетских печалей – начало геройства:

Вставай, человечество, стой за своё

Мгновенье вынашивать вечные свойства,

Кочующим сворам, невзрачным дворам

Причастные, – Сущность выносит из ночи –

И нашему сну ничевошному Храм

Присвоить за веру в звериные очи.

И грустные ангелы стайкой, стишки

Трусцою за матерью тленного лета,

Субботнего сердца боролись флажки

За тихую детскую Божьего света.

При зеркале струй парковалась ветла,

Воробышек броный, воришка тертышник

С грехом пополам злоязычья дотла,

До низшего бренья печалей всевышних.

Сраженье языческих грубых столиц

Изнежили утренники украшений,

Подножье их речи и жертвенник ниц

Возносят к вершинам собор сокрушений.


***

Просвет между явью и сном положительно легче

Держать при себе, чем дождливые слёзы рожденья.

Печалью о юноше сыне ложится на плечи

Поношенный плащ долгожитель полос отчужденья.

Пойдёт на меня нищета со щитами рекламы

Мобильною улицей пива, и гула, и пыла.

Умру, но не в перечень камень краями-углами:

Одно моё имя, одно моё слово – могила!

Услышь хоть себя, оглоушная ночь наущений,

Возмолчь серебристое полчище тополем брани –

Откуда и сердце берётся за рёбра ущелий

Из жалостной вечности нас привечать не-рабами.

Удельное ложе поглубже постелет предлогу

Ладонь полнолунья, в её белоснежном каленьи

Настольною лампой, – к единому лону, ей-Богу,

С небесным поклоном дойдёт караван поколений.

Верни мне мой хлеб предложенья, о женского нимба

Божественный свет и система Твоя корневая,

Аллейная, вечное-мимо-сыновнему, ибо

Ни с места я в жизни, покорностью околевая.


* * *

Луна почивала непевчей совой.

Играли в снежки небосклона пригорочки.

От сердца до сердца, увы, своего

Одышками старческой скороговорочки.

Хороший мой, скверны пернатой труда

Твой шорох не стоит, скольма ни пропитывай

Страничку, стальная слеза в никуда

В ланите сверкнула тропинкой пиритовой.

Златых и серебряных кольцами лет

В работу по граням из табора в целости-

Сохранности взят, сердоликовый след

Слезит на развале зарниц драгоценности.

Не Господу перстень – примёрз. Наползла

Та суровица, коим тороном пялится

На глаз и на угол страна наползла –

Мала по добру снегопадная малица.

Материю целью не выказал трюм

Ковчега, на звук указала расщелина

Могилу Царя, чей завет алтарю –

Эфод облачения первосвященного.

Рабом обратимый, свободный дикарь,

Добром протяни ускользаемость санную –

Две дюжины чёртовы, – жизнь, а не кадр,

Кто окшевь кудермы возносит осанною.

Она, всевиновная жизнь, без ума

Любима, дороже дворняга ушастая.

Внутри ж – сокрушает стальные дома

По Божьему Храму, и Он – сокрушается.


* * *

Безупречный утренний туман

В трещинках, погрешностях, различьях..:

Выживанье из теснин ума

В нежный трепет шариков синичьих.

Легче сердца думать голове ль

О пустом – с таких же глаз любитель

Красной сини принял колыбель

Радуги за книжную обитель?!

Сны сосудов совестью чисты,

Хоть ветвей заветы и нестроги,

Плавно вымыт кровью черноты,

Гаснет сгусток трепетной тревоги,

Скомкан вмиг; в погибель жертвуй, грудь,

О небесных пташек иноверце,

Ибо вправе сжатью присягнуть

Токмо свет Божественный. Ой сердце!

Царь четы – четыре огольца, –

Прячь штукарский скипетр от дочурки,

Плачь, штукарский скипетр, по дочурке.

Бач, шахтарский свитер на дочурке,

Осыпь стен по шахматной фигурке.

Нем, налёт альпийского стрельца

Пишет перст судьбы по штукатурке,

И на нём стрекозья лень-пыльца.


Бытие

Приступая к святому свитку простодушной слезой ученья,

Напоследок одну попытку просит у сил Илья –

Звёздный тёзка, пророк любезный, – в тесной истине излученья

Изъясняется тьма над бездной ночью и днём ничья.

Матерински бесстрастной масти ржала рожь угловатых шахмат.

Смерть смонтировал старый мастер, ярые петухи –

Б/Д/рались приступа вечным боем саркофаги, мартены, шахты.

По насквозь в плясунах обоям плакал укромный хит.

Обретут оборот озимый хлеборобы любви, ночевье –

Ближний космос, превозносимый чистой росою кур

В твердь меж парою первов/р/одий. Окончательное ничевье

Русским именем переводит отчий Касдимский Ур.

Ничего из меня слезой не вышло, выдавило на спор мой

В самодельном иллюзионе под пеленой колен

Чудо-чадо стихо-творенья с не-под-дельной главой просТорной:

Тень Адама в тиши старенья, гибельный гобелен

Чужелюдья. А жизнью позже лучезарное брызнет брашно.

Значит, певчий над песнью ожил, вещим волхвам хвала.

Самодержец, хранитель ритма /, рифма/ плачей

с партией рукопашной:

– Речь чер-нилом удочерив, ма, молча кричма пришла

В точь ущельную,– учит сын мой...


* * *

По разуму плачет вощина вождя,

Чьи ухо и длань ухватиться должны

За мягкую музыку в духе дождя,

Что плавно ложится на сон тишины.

На музыку мозга – саму колыбель –

Не рёберный полог чуть дышит, но брезг

Усилился, глушит слепую капель

Пробоина, бредит угрозами брег –

Настроенный горем и звяканьем гирь,

Навязанный вызов, и выбор тяжёл.

Назначило время жестокая ширь.

Обыга отброшена. Бог отошёл.

Вощину вещей посвящает аскет

Скуфейкою чемеру, ширмой виску;

Умершему миру в музейной тоске

Взаимны змеиные гнёзда искусств.

Дворец бытия обитаем. Король –

Хранимый Творцом венценосный журавль –

Глотнёт мировую душевную боль..:

Убавь любомыслие скорби со лба –

Всплывёт колыбельная, вольная столь,

Ни льна в ней кабального: жертва, гурьба ль...

По вызову гибель! – скрижальная соль

Растаяла; гору иль я убирал?..

Покатится хлебом над росслабью зорь

Своим поглощённая кубарем хлябь.

Вдоль зренья и слуха дождаться изволь.

В пучине восхода утонет корабль.

№1