НОВОЕ ИМЯ: Андрей Бауман

О ПОЭЗИИ АНДРЕЯ БАУМАНА

(предисловие Владимира Гандельсмана к сборнику стихов, готовящемуся к выходу в «Русском Гулливере»)

Поэзия Андрея Баумана — интеллектуально-лингвистического толка. Это значит, что его поэтическое размышление неотрывно от языковой интуиции, от словотворчества. В его стихах нет открытого лирического обращения вроде «Я вас любил, любовь еще, быть может…». Его путь лежит через Хлебникова к Державину, Ломоносову и дальше — к старославянским и древнегреческим образцам. Само название стихотворения «Слово на обновление естеств» переносит нас — через русскую поэзию XVIII века — через «Слово на обновление Десятинной церкви» XI века — в век IV, к Григорию Богослову и его известной в православной среде фразе «Обновляются естества, и Бог делается человеком». При этом лингвистическая рефлексия возвращает нас в современность. Бог — Пастырь, говорит поэт, но лишь до перемены времен, пока

человек человеку — в овечьей шкуре,

с овчей судьбой на всех,

с лица неовчим выраженьем.

Возвышенная ода приправлена словообразовательным юмором, аллюзией на классические строки Баратынского, и концовка ее, когда «обновление естеств» произошло, написана в том же ключе:

Урожденные в ягнячестве —

перетворены

из праха в празднество:

боги впервые

и впервые, в отваге естества, люди.

Знание трудов христианских богословов, греческой патристики замечательно обогащает мысль и поэтику А. Баумана. Например, в вышеприведенном названии обыграна двойственность понятия «обновление»: «обновление» как «освящение» (например, освящение церкви, в частности — той же Десятинной) в церковнославянском и «обновление» в современном смысле.

Тексты насыщены «гомеровскими эпитетами»: кровообращенная речь, плодоносное тело, животворная слава и т.д. и т.п. Нет числа сложным прилагательным в стихах А. Баумана, и это тоже роднит его поэзию с русскими религиозными текстами, с книжно-церковной литературой, которой свойственна торжественная интонация, а не только с эпическим наследием греков.

Почему так, а не иначе? Читатель найдет ответ в стихах, например, в стихотворении «Поэзия», где неожиданна уже первая строка: «Становящийся словом — обнажается от себя». Не «до себя», а «от себя». Здесь скрещение смыслов: обнажается, но и отталкивается, отчуждается от себя, перестает быть собой (у Григория Богослова: «Видите благодать дня, видите силу таинства: не восторглись ли вы от земли? Не явно ли вознеслись уже горé, подъемлемые моим словом и тайноводством?» — читатель обратит внимание на аналогичную конструкцию и двойственное значение этого «восторглись от…»), и потому мы никогда не станем свидетелями «обнажения» как такового: поэт слишком целомудрен, чтобы остаться на уровне открытого лирического высказывания. Чуть дальше есть четкая формулировка, отвечающая на вопрос, почему он избрал именно такие средства выражения. Потому что

Первое в нем — прославление,

второе в нем — оплакивание.

Всё в нем — пересозидание,

и всё в нем — сберегание.

Если так, то средства выражения выбраны безукоризненно.

Выше я указал на использование сложных прилагательных (есть, кстати, и сложные существительные: небоземля, позвоночникодрево и др.). И это не стилистическая прихоть. Андрей Бауман хочет сказать ВСЁ. Он хочет, чтобы в каждом атоме стихотворения заключался весь мир. Сложное слово андрогинно, оно пребывает в попытке объединить в себе разные начала и стать совершенным:

андрогин:

утвержденный в середине моря и суши,

всеприимный,

простерший кресторадостно руки объятий, —

бог, становящийся всеми,

сорадостный и

сострадающий всем.

Желание сказать ВСЁ, конечно, неосуществимо по определению, но именно поэтому оно заставляет поэта всякий раз менять средства высказывания на чуть ли не диаметрально противоположные, поскольку всякий раз, даже когда написанное представляется точным и соответствующим сути, строю, внутренней форме предмета, обнаруживается, что какие-то очень важные вещи (возможно, самые важные) остались непроизнесенными. Отсюда напряженные попытки дать сказаться совершенно разным вещам, требующим, разумеется, кардинально различных способов говорения.

В связи с этим особенно, может быть, значимы стихи социально-исторического характера, где звучит тема войны и концлагерей («Солдатские кладбища», «Братья», «“Дано мне тело…”», «Россия и после», «Восточный фронт» и др.), тема судьбы России и ее земли, которая с каждой отнятой жизнью становится «старей и горше»:

ладонями своих монастырей

незрячее ощупывая небо,

глотающее лагерную пыль,

на огненных настоянную травах:

одна на всех — сестра и поводырь,

покоящая правых и неправых.

Как читатель я благодарен поэту Андрею Бауману за его верность традиции, в том числе традиции гражданской поэзии, за содержательное новаторство, за произрастающую плотность слова, вьющегося подобно дереву (стихотворение «Дерево») — с его «достатком световым», «кроной корневой», «солнцетоком», за «двоякодышащее слово».

Андрей Бауман по образованию философ, и стихи вроде процитированного «Андрогина» отсылают нас не только к религиозной мифологии и каббалистической трактовке первых глав Библии, но и к Платону с его «Пиром» (ср. стихотворение «Пир богов»), где, кстати, рассказывается миф об андрогинах.

Я мог бы привести и другие примеры, иллюстрирующие то главное, чем движима поэзия Андрея Баумана, но время предоставить слово самому поэту. Могу лишь пожелать читателю этих стихов испытать то же чувство, что испытал Алкивиад, внимая Сократу: «Когда я слушаю его, сердце у меня бьется гораздо сильнее».

Владимир Гандельсман

Андрей Бауман

Родился в 1976 г. в Ленинграде. В 1998 г. окончил философский факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Работал литературным редактором, корректором, кинокритиком. В настоящий момент — литредактор архитектурно-градостроительного журнала «Проект Балтия». Стихи впервые опубликованы в 2010 г. (журналы «Нева», «Дружба народов», сайт «Полутона»). Живет в Санкт-Петербурге.

ПОЭЗИЯ

Становящийся словом — обнажается от себя.

Становящий слово — впервые рождает и рождается в сущих.

Слагающий стихи

говорит ради тех, в тех и во имя тех,

чей голос отрезан от слуха и языка:

говорит от имени

всех погибших и всех заключенных в молчание.

Он говорит ими,

а они — им.

Первое в нем — прославление,

второе в нем — оплакивание.

Всё в нем — пересозидание,

и всё в нем — сберегание.

Слагающий стихи

хранит мир

и объявляет мир

сущим.

В его гортани и пальцах

всё — впервые,

всё — в последний раз

и всё — неизменно.

Непоправимый дар дыхания

нарекает имена,

вовлекая их выстоять против забвения.

Слагающий стихи есть стяжение и взаимность

между небом и пеплом,

между живыми и мертвыми.

Они — его вещество, его рождающая земля,

он — их кровообращенная речь.

5 ноября 2010


ДЕРЕВО

…как дерево, как будто это снимок

извилин Бога, дерево, во всем

молчащем потрясении своем…

Владимир Гандельсман. «Дерево»

Растущее в достаток световой —

Вглубь неба пробуравленная шахта, —

В него впиваясь кроной корневой,

Оно — самостоянье, ось ландшафта,

Весь лес его взошедший строевой —

Идущий ввысь, — материя, кора

Дыхания, избыток корабельный,

Земное источение нутра

Сквозь кольца годовые, колыбельный

Широкий шум, вбирающий ветра

И смех воздухоплавающий крон, —

Прожилок золотящихся венозных

Мерцание, столетний птичий трон:

В цвету его сияний кровеносных

Согретый воздух пьет горячий гром,

Играющий в стволах, где солнцеток

Достигнет совершенства кругового.

И ветви-центробежцы — взрыв, поток —

Спешат вовне: расширить власть живого,

Под сень свою малейший взять росток…

Но как двоякодышащее слово

Идет в доречевой его исток,

Так дерево землей пребудет снова.

2 февраля — 8 марта 2009

ПОЗНАНИЕ

Под костным веществом (еще безликость),

под первородной

рудой — косноязыческая слитость

с благой природой.

И человек, чья кровь — тельца-номады,

еще в работе:

весь — никому-не-надобность монады

и плотность плоти;

но вдруг с другим-единственным сшиваясь

в единство — может

на миг понять, внимающе вживаясь

в чужую кожу,

что кровь по венам движется любовью

все откровенней,

некосвенней: ведь тело мыслит болью

прикосновений.

1–14 января 2009

ДЕД МОРОЗ

в белом коридоре

Дед Мороз снимает дерматиновую куртку

и шапку с завязанными на бантик кожаными ушами,

надевает прямо поверх галстука и пиджака

тяжелый красный халат,

колпак (на полтора размера больше),

сделанный, наверное, в каком-нибудь Великом Устюге,

перекидывает через плечо

мешок с конфетами, хлопушками и прочей снедью

и, посмотрев на часы,

идет дарить праздник.

в палате жарко греет батарея.

у Деда Мороза похмелье,

в голове свербят крохотные древоточцы,

прошивая мозг золотыми и стальными нитями.

Снегурочка уже точно не приедет.

маленькие подопечные,

худые, с бледными лицами,

с обнаженными черепами и тонкими пальцами,

сидят на своих кроватях,

в похожих пижамах с зайчиками и цветочками.

за окном шумит

проглядная тьма,

татуируемая быстрыми, слаженными молниями фейерверков.

Дед Мороз хлопает в ладоши и

напевает веселую жанровую историю.

колпак сползает на нос.

в палате слишком жарко.

узор фейерверков за стеклом сгущается.

Дед Мороз продолжает шутить нараспев.

он знает, что от химиотерапии больше вреда, чем проку.

ему стыдно, что он гарантированно выживет.

дети радостно хлопают в ответ и смеются,

редко мигая большими, пронзительными, резистентными к смеху глазами.

старый, бесстрастный, сухощавый главврач

приходит к ним все чаще

и подолгу стоит возле кроватей,

слушая неровные сердцебиения.

на этой неделе

его крепкие морщинистые руки

заполнят в пухлых карточках еще несколько

последних страниц.

Дед Мороз похмельно догадывается об этом.

волосы постепенно слипаются на его мокром лбу.

и когда ему окончательно надоедает

хлопать в ладоши и петь,

он,

смахнув с носа блестящую каплю пота,

начинает рассказывать, что

под Новый год

исполняются желания и времена

и что если очень сильно захотеть,

то смерти больше не будет

22–23 ноября 2010

ИЛИОН

Царство пало. Мертвы герои.

Не догонит Ахилл у Трои, —

как со скорбью познали греки

на кровавой мужской работе, —

с Аполлоновым жалом в плоти,

черепаху свою вовеки.

Тот, чей принял он довод веский

плыть к недвижной стреле элейской,

зрит всевластие волн сырое:

сын Сизифа, улиссьи вкрадчив,

он, обманутый небом вкладчик

илионского долгостроя

или, лучше, долготерпенья,

пригвожден к своей мачте пеньем,

голосами, и сладок плен их,

но Итака, что пес, терзает.

И нутром темно-красным залит

совоитель и царь в Микенах,

оставляющий дар в наследство —

прободенное местью детство —

малолетнему сыну. Слышит

тот лишь ярость, готовясь к знаку,

по которому, как собаку,

он заколет, оправдан свыше,

ту, чье тело служило домом, —

продираясь сквозь адский гомон,

через тьму в беспощадном свете:

между лезвием мук и богом,

полагающим кровным долгом,

чтобы матери мстили дети.

Здесь Кассандра, добыча боя,

от секиры падет, с собою

размозженную память брата

унося, над которым замер

их отец, что купил слезами

это право омыть утрату:

царь, чей жребий и чья бескостность —

тело сына нести сквозь космос,

расплавляющийся в пожаре…

Пепел кружится Трои дерзкой —

как в стеклянной игрушке детской —

в Парменидовом вечном шаре.

16 ноября 2009 — 9 января 2010


СОЛДАТЫ

Временами в морозной пыльце рассвета

различимы отчетливо силуэты —

перекрыты крест-накрест единой датой:

с сорок первого года по сорок пятый.

Гарь и копоть не будут над ними длиться,

не распорет танковый ромб петлицу,

и не есть им красной — до дна, дотла ли —

запеканки вяземскими котлами.

Не приедет к их загрубевшим женам

почтальонша с древненьким капюшоном,

ставя штемпель сухой на слепом конверте.

Не проснется выводок жадный смерти,

щебеча все быстрей в пулеметных гнездах;

заградительной пулей не чиркнет воздух,

не проглотит в свою мясорубку СМЕРШ их,

ибо всё справедливо внутри умерших.

Переходят они неделимым строем

через гул, что дыханием их застроен.

Каждый марш их в тяжелую землю канет,

только время на профилях свой чеканит.

И пульсирует, в легких не остывая,

эта память по венам моим живая —

хор сердец в позвоночнике-эхолоте —

и нещадно в аорту мою колотит.

17–26 января 2010


ВОСКРЕШЕНИЕ

…Не все мы умрем, но все изменимся…

(1 Кор. 15:51)

Когда равноденствие ударит в набат наших костей и жил,

мы пойдем по руслам погасших рек —

от устьев к истокам,

вспять от смертей к рождениям,

по гребням домов, по обрубкам смертящих жал

на искромсанных полигонах, сквозь шелестенье рук,

костяшным белизненным стуком,

плывущим вглубь благовестия:

все — верные слову и не верные слову —

одетые в дерн и славу…

дети с лицами стариков

старики с глазами детей

седые одуванчики в андрогиновом пламени

переполненная река без имени

мы пойдем по руслам истертых век

он пойдет

дождь нутряной

время пойдет колесом

Ты пойдешь вместе с нами

Неслитный и Нераздельный

сквозь горизонт

живые понесут на руках мертвых

как младенцев для новой колыбели

и станут оправданием друг другу

и не разлучатся…

и даже когда солнце вытечет из яростной скорлупы,

разъявшись, обновляющее, на мириады миров, —

более не разлучатся

11–22 июля 2010

СЛОВО

Ребенок-слово — мыслящий родник

растущих дней творения — дневник

считалочий ведет, о вербном хлебе

взыграв за край вербальных берегов,

родной скворцовой россыпью слогов

растрачиваясь на апрельском небе

и, светопостигаемо во рту,

вселенной постилая на ветру

под голову горячий пух гагачий:

игра глагольных связок и хрящей,

из бокового зрения вещей

ветвимая глагольчатой удачей.

Веществованья двуязычна речь:

танцуя, двуединую сберечь

прозрачность океанью и оконью, —

летает свет в голосовом смычке,

и зажимает лепет в кулачке,

и согревает мир своей ладонью.

24–28 ноября 2010


НАЧАЛО

Голоса травы растут из ладоней ветра

из воздушных ключиц

в яблочном сердце зрения

скрипнет калитка

в утро

откроется

поворотом подземных дыханий-ключей кровеносных

сказанная в множественном залоге настоящего времени

за небесным столом

княжат прозрачные трели

коснись щекой журчащего светолистного тока

журавлиным колодезным зрением

обратись внутрь мира-себя

незарастающими родниками

стволовым небом

березовым сверканием воздуха

поверни в груди своей солнце

к вербной тишине

к ее прозрачному ликованию

к пылающей простоте первоначала:

испей малиновый мед

из раскрытых горстей земли

предузнанный

навстречу дням веселия

5–10 ноября 2010


СВЕТ

Вечерний свет, такой же, как в начале,

на птичьем золотящийся крыле,

идет босыми юными лучами

по теплой, чуть дымящейся земле.

И движутся, согреты силой вольной,

сердца за солнцем вслед, воскрешены

в просторный воздух этой колокольной —

чуть дымчатой и влажной — тишины.

5–13 апреля 2010

ТЫСЯЧЕЛЕТНИК

Тысячелетник — высь широких трав —

лучится хвойным пламенем из кроны,

в покой широколиственно вобрав

всю речь, ее шумящий гул и нрав;

и плуг, с землей сроднившийся исконно,

по жирной пашне выводя устав;

всю корневую светопись дубрав, —

и отпуская в мир самозаконно.

За солнечным сплетением ветвей —

безмерный, распеленатый простор,

где всякое дыхание светлей

и бережней, где первый и последний

струится, не смеркаясь, разговор —

тем ярче и нежней, чем незаметней:

вплетаясь в стрельчатоголосый хор,

ведя с пространством спор тысячелетний.

1 мая — 25 июня 2010

№1