ДИЛАН ТОМАС: Стихотворения в переводе Екатерины Олениной


Жертвенником в сумерках

Жертвенником в сумерках дома на полпути
Вo гневе господин лежал лицом к могиле;
Аваддон в заусенице, оторванной у Адама,
От вил его, собака среди фей,
Атласоед с челюстью для новостей,
С завтрашним визгом отщипнул мандрагору.
И вот с глазами-монетами тот господин весь из ран,
Старый петух из ниоткуда и небесного яйца,
С костями, распахнутыми на полпути стерегущим ветрам,
Вылупился из ветра-спасения на одной ноге,
О колыбель мою скреблась в ходячем слове
Эта времени ночь в Христонаправленном приюте:
«Я господин долговечного мира, - он молвил, -
И ложе свое я делю с Козерогом и Раком».

Смерть — сплошь метафоры, контур в одной истории;
Долго сосущий грудь младенец выстреливает звездой,
Сфер пеликан, протоком с планетой связанный,
Приучает к артерии по́лосу пола;
Вспыхнувшей искры дитя в стране без очертаний
Длинный прут от колыбели предает немедля пламени;
Скрещенные горизонтально кости Аваддона,
Вот ты и у пещеры, нисходящей во мрак ступенями,
Отзвеневшие кость и копье, вертикали Адама,
Иаков, чья полночь-пилот курс берет на звезды.
Тогда сказал посредник пустотелый,
Власа на голове твоей — лишь корни перьев да крапивы,
Что пробиваются наружу из-под фундамента сквозь гравий,
Болиголово-головые в лесу погод.

Вначале был ягненок на стучащих коленях
И три мертвых времени года на всходящей могиле,
Те, что Адамов валух в отаре рогов,
Мишень древохвостого червя, овладевшего Евой,
Низвергнул рогом черепопалых черепоног
На громовую землю в саду времени;
Взломщик хранилищ, вынул я костного мозга ковш
Из морщинистого катафалка,
И Рип Ван Винкля из нестареющей колыбели,
Нырнул по грудь в нисходящую кость;
Черный овен, перетасовка года, зима-старуха,
Один живой посреди баранины,
Мы на лестнице Иакова перепадом погод звенели, —
Сказали антиподы и дважды пробили в колокола.

Каков ритм словаря?
Размер происхождения? Род мимолетной вспышки?
Тень без контуров? Контур эха фараонов?
(Мой контур лет, израненный шепот томящий.)
Что за ветра шестая часть род пылающий выдула?
(Вопросы — горбуны для прямой, как палка, сути.)
Который бамбук-человек среди твоих земель?
Свалку костей горбуна затянуть в корсет?
Застегни свой лиф на бугре осколков,
Верблюжий взгляд мой пронзит иглою саван.
В лице любви отражены черты гриба,
В хлебостороннем поле ночи фотоснимки,
Крупный план когдатошней улыбки, что светится из рамки со стены,
И что отброшена проектором-ковчегом в потоп, в его монтажные обрезки.


***

Сила, что гонит цветок сквозь зеленый фитиль,
Гонит мой возраст зеленый, взрывает корни дерев, —
Мой разрушитель.
И розе согбенной мне не изречь, ибо нем,
Что сгорблена юность моя в том же зимнем ознобе.

Сила, что гонит воду сквозь толщу скалы,
Алую кровь разгоняет мою, иссушает реки,
В воск сгущает ручьи моих вен.
И венам своим не поведаю я, ибо нем,
Что те же уста в горах к роднику припадают.

Рука, что свершает в купальне водоворот,
Зыбучие месит пески, ловит ветра́ арканом,
Против ветра ведет ветрило моего савана.
И палачу не поведаю я, ибо нем,
что известь его — не иначе как прах мой.

Времени губы впиваются в первоисток;
Любовь кровоточит, стекаясь в лужу, но кровь
Пролитая раны ее успокоит,
И шторму не вымолвить мне, ибо нем,
что по окружности звезд время натикало небо.

И могиле влюбленного мне не изречь, ибо нем,
что за мою простыню тот же скрюченный принялся червь.


***

Рука, подписав бумажку, срубила город;
Пять властных пальцев обложили налогом дыхание,
Ополовинив страну, удвоили глобус мертвых;
Эти пять королей отдали царя на заклание.

Могучая рука плечом покатым длится,
Свел суставы пальцев судорогой кальций;
Гусиное перо покончило с убийством,
Которое покончило с болтовней опасной.

Рука, что подписала договор, наслала лихорадку,
И грянул голод, и саранча нахлынула.
Величественна та рука, что властвует
Над смертными, черкнув небрежно имя.

Пять королей считают мертвецов, но не смягчают
Корост на ранах, не гладят и чела.
Рука, что правит небом, и с жалостью расправится;
У рук нет слез — не станут проливать.


***

И смерть свое владычество утратит.
Мертвецы в наготе их сольются в одно
С людьми на ветру и закатной луной;
Лишь обглоданные кости их уйдут в перегной,
На локтях и ступнях у них звезды зажгутся;
Хоть они обезумят, но будут разумны,
Хоть и сгинут в пучине, восстанут вновь;
Хоть не будет влюбленных, но будет любовь;
И смерть свое владычество утратит.

И смерть свое владычество утратит.
У них, надолго схоронившихся в извивах
Морей, безветренная смерть.
На дыбах корчась, когда лопнут жилы,
Привязанные к колесу, все же не сломятся они;
В руках их вера треснет пополам,
И злом единорог насквозь их прободает;
Расколотые на куски, все ж не расколются они;
И смерть свое владычество утратит.

И смерть свое владычество утратит.
Пусть чайки больше не кричат им в уши,
О берега их пусть не бьются шумно волны;
И распустившийся цветок пусть больше
не поднимает венчика к дождя порывам;
Хоть безрассудны и мертвы они, как гвозди,
Но все стучатся шляпками в ромашки;
Вколачиваются в солнце, пока не раскололось,
И смерть свое владычество утратит.


Среди жертв утреннего налета был столетний старик

Как просыпалось утро над войной,
Он облачился, за порог ступил — и умер,
И нараспашку взрывами зевнули
Замки. А он упал на камни мостовой,
Там, где любил, на скорбные осколки
Зверски убитого снарядом камня.
Скажите улице его, брошенной навзничь,
как остановил он солнце в небе,
Как проросли весны и пламени побеги
из кратеров его глазниц. Когда звеняще
выстрелили скважины ключами.
Вы в поисках цепей не ройтесь в седовласом сердце.
С небес неотложка, влекомая смертью,
Собирает тех, кто ждет, как застучат лопаты звонко.
Но не для той телеги братской его прах,
На крыльях его лет парит заря,
И сотня аистов, за жердь ее приняв,
садится на десницу солнца.

№9