ПРОЗА: Владимир Лорченков. ВОЙДИ В РОМАШЕК ДОЛ


— Кёсо-шнайде хнерлен, — сказал он.
— Ну да, ну да, — сказал я.
— Эльхе швальхе эстергом, — сказал он.
— Да-да цыган проклятый, — сказал я.
— Кесо рома, мадьярен, — сказал он.
— Да все вы так говорите, и наши молдавские цыгане тоже, — сказал я.
— Рюс кесо балатон шлихте нгасе, — сказал он.
— Думаешь, меня обманет это твое псевдогостеприимство? — сказал я.
— Думаешь, я не помню, как в 1986 году вы бляди, украли прапорщика, — сказал я.
— Юго-Восточного Округа советских войск в странах соцлагеря, — сказал я.
— И распилили его тупой пилой? — сказал я.
— Кесондр кеснодр секешфекешвархе, — сказал он.
— Шмекеш, — сказал я.
— Короче, отлипни от меня, чмо, — сказал я.
— Адье, — сказал я.
— Адье, — сказал он.

Протянул руку. Я порыскал в кармане, не меняясь в лице, чтоб он не догадался, какого достоинства монетку нащупываю. Выбрал самую большую. Вынул. Положил ему в руку. Венгр с разочарованием повертел в руке 50 центов — я с опозданием вспомнил, что у них тут все не как у людей, и чем больше монетка в прямом смысле, тем меньше в переносном, — и сказал:

— Угеш фельхе вареш, — сказал он.
— Да не за что, проваливай, — сказал я.

Он с достоинством поклонился и ушел, оборачиваясь изредка. Я дождался, пока он совсем скроется. Улица, по которой он уходил, была пустынной и напоминала сказочный городок из произведений братьев Гримм. Шоколадные стены, мармеладные крыши, и тетушка короля, что выплясывает на балу в сапогах с гвоздями — перед повешением. Все тут такое. Чертовы венгры! Ну, или, правильнее, Австро-Венгерская империя. Это ведь из-за них тут они все стали одинаковыми, да, постарался я припомнить уроки истории, продираясь через кустарники к городку. Империя Габсбургов. Бедолаги были для всех этих балканских цыган кем-то вроде нас, русских, для народов СССР, вспомнил я лекцию писателя Проханова, который заезжал к нам в Кишинев. Лекция стоила 50 долларов, писатель Проханов все время потрясал кулаками и говорил о том, что вскоре мы станем Пятой империей. Когда я подошел к нему после лекции взять автограф — больше всего мне нравилась трилогия «Красное очко Лубянки», «Ни капли не азиат» и «Черта оседлости: мифы, реальность и гребаный в рот» — великий русский писатель Проханов потряс кулаком у моего носа. Я быстро сунул в кулак ручку, помня, какими раздражительными бывают эти писатели. Но нет! Он продолжал трясти кулаком.

— Еще пятьдесят баксов, — сказал он, глядя на мое непонимающее лицо.
— Что, бля, совсем тупой? — сказал он.
— Башляй, и получишь автограф, — сказал он.

Я, говоря языком мэтра, “забашлял”, и он нарисовал мне на каждой книге автограф. На первом томе — пентаграмму, на втором — египетский крест, на третьем — ведическую руну. Сказал:

— Что там у тебя еще, — сказал он.
— Рукопись, — сказал я стыдливо.
— Бля, уроды, как вы меня достали своими писульками, — сказал он.
— Я... не... как... у... — забормотал я смущенно.

Он снисходительно взял, пролистал. Сказал:

— Пацан, сейчас таких вот, как ты... миллионы, — сказал он.
— Пол-России на хрен пишет, развелось писателей, а читать некому, — сказал он.
— Да, но вы ведь не это... не читали даж... — сказал я все еще смущенно.
— Да хоть Гильгамеш, — сказал он.
— Пацан, времена такие, нынче текст ничего не значит, — сказал он.
— Нужно Действие, нужен Эпатаж, — сказал он.

Посмотрел на меня вопросительно. Я вынул кошелек, дал еще денег.

— Вот например... — сказал он.
— Пацан, помни, ты не просто пацан, — сказал он.
— Ты, бля, наследник Красной Империи, — сказал он.
— Твои деды строили БАМ, протягивали кабеля в Сибири, — сказал он.
— Да нет, у нас надзирателей в семье никогда не было, — сказал я.
— Я из семьи военны... — сказал я.
— И потом, это все в прошлом, — сказал я.

Писатель Проханов замолк. Я — уже подкованный — сунул ему в кулак еще пятьдесят долларов. Творец ожил.

— Ну так, бля, — сказал он.
— Езжай в какой-нибудь советский военный городок, — сказал он.
— Открой три мои книги, — сказал он.
— Только на плацу, обязательно на плацу — сказал он.
— Призови духи советских титанов, — сказал он.
— Кто знает, может быть, именно ты тот пророк, — сказал он.
— Что призван вернуть на Землю Добрую Волю миллионов советских людей, — сказал он.
— Осуществивших в 20 годах 20 века настоящий Энергетический Взрыв, — сказал он.
— Призови духи Сталина и Ленина, Троцкого и Бабеля, — сказал он.
— Переживи мистический опыт, — сказал он.
— Напиши об этом… — сказал он.
— Книгу?! — сказал я.
— Хрен там, — сказал он.
— Колонку в GQ или в «Русскую жизнь», — сказал он.
— А в «Завтра»? — сказал я.
— Да ну их на хуй! — сказал он.
— В «Завтра» одни антисемиты и черносотенцы! — сказал он.
— Помни, пацан, — сказал он.
— Верни нам Империю, — сказал он.

… особого выбора у меня не было.

В мире существовал всего один военный городок, в котором я когда-то — как сказал писатель Проханов — ретранслировал энергию космического проекта вселенских советских добра и справедливости. И это, к счастью, был военный городок в Венгрии, городе Цеглед, на самой границе с Австрией. Конечно, он, как я узнал, сверившись с картами «Гугла» и интернет-форумами, был заброшен. Но с остальными местами все обстояло намного хуже.

… Гарнизон в городке Комаром, что в Венгрии, закрыли, потому что в тамошних казармах жили сначала гусары империи Габсбургов, потом — революционные войска Белы Куна, затем — гестапо, после — советские войска, и... В общем, как сказал бургомистр города Комаром, разрезая ленточку на церемонии сноса городка — “что-то с этими зданиями не так... и в них явно кроется подвох … и лучше их на хрен срыть полностью... ведь кто знает, кого придется селить здесь в следующий раз”. После чего, я уверен, раздались дружные аплодисменты.

… Из гарнизона в городке Луостари, на самом краю самого крайнего Заполярья, люди ушли двадцать лет назад, оставив там алкоголика, майора Петрова. Тот выпил последний ящик водки, решил, что он на затонувшей подводной лодке — это все полярная ночь за окном — и стал подавать по радио сигналы SOS. Два корабля береговой охраны Норвегии повелись на эту «разводку» и сели на мель.

… гарнизон в ста километрах от города Сретенска, в Забайкалье, оккупировала китайская колония завода по набивке матрацев. А новый русский буржуа, который их туда привел, еще и выкрал из зоопарка и поселил в тайге тигра-людоеда, из-за чего завод потерял всякие сношения с цивилизацией.

… гарнизон в городе Бобруйске, что в Белоруссии, облюбовал маньяк, насиловавший и убивавший женщин. Все началось в 1988 году... С тех пор там расстреляли по этому делу 2098 человек, каждый из которых “полностью признал свою вину и предоставил следствию исчерпывающие доказательства своих преступлений”. Но, к сожалению, убийства не прекратились.

И так везде. Просматривая данные в интернете, я понял, что писатель Проханов был прав. И что в мире идет интенсивное разрушение бывших военных городков СССР — как шло уничтожение храмов трудящихся майя беспощадными инквизиторами и конкистадорами, испанскими держимордами... Зачем, с какой целью? Наверняка враги Советского проекта — ненавистники великих писателей Бабеля и Пастернака, архитектуры советского модернизма и Великой Мечты, испохабленной сталинистами — старались купировать Места Силы...

… гарнизон в… застава на... военный городок при.... бараки у... казармы в... лагерь на...

Все было разрушено, все. Единственным относительно сохранившимся местом был городок в Цегледе. Куда я и отправился, чтобы полтора часа брести по совершенно забытому мной городу, любуясь спиной венгра-проводника и слушая его чертовы «кессоном».

ХХХ

… не скажу, что первое впечатление было жутким. Скорее, я испытал печаль. Городок на 20 домов, с открытым и полуразрушенным бассейном, стадионом, казармами и плацем — вечным, неизменным, постоянным плацем в самом центре, — издали казался обитаемым. Просто жители куда-то ушли.

Может быть, — подумал я, выходя из кустарника, которым порос забор городка, — сейчас как раз объявили никому не нужную Военную Спартакиаду, и все собрались на другом стадионе, за городком? Женщины — стрелять из пистолета Макарова по зрелой айве за право получить грамоту “Жены Офицера”, мужчины — играть в волейбол, а дети — болеть за отцов, обсуждать промахи матерей и есть лепешки, обмазанные соусом из чеснока и черного перца... Или в городок привезли буржуазный танец стриптиз, и все пошли дружно Осудить его? А может, приезжает какой-нибудь Товарищ Генерал, и специально — чтобы дети оставались в домах и не портили общую картину — по кабельному телевидению включили «Тома и Джерри»?

Это следовало проверить.

Я нашел дом номер пять, третий подъезд, и у меня почему-то забилось сердце. Песочница. Совсем такая, какой я оставил ее в свои пять лет, песочница, где я спрашивал невыносимо умного и невероятно большого третьеклассника, что будет, если просверлить Землю. Да-да, именно отсюда. Из этой песочницы. Судя по тому, что песка в ней не было... но не было и дыры — мои смелые гипотезы так никто и не решился проверить...

Я поднялся на пятый этаж. Конечно, вблизи все было не так хорошо, как издали. Штукатурка потрескалась, в подвале шныряли — в открытую — крысы, на перилах не было поручней... Гребаные венгры, подумал я. С другой стороны, лучше так, чем вваливаться к какой-нибудь ни хера не понимающей семье, слушая их невыносимые «секешфекешвареши», подумал я. Толкнул дверь.

… В квартире все было совсем как когда мы уехали. Пузырились обои, изгибался набухший от сырости, — городок построили на болоте, — плинтус. На кухне даже осталась кой-какая мебель... Я глянул из окна. За домом по-прежнему белело поле ромашки, собирать которую посылала меня мать. Я был такой маленький, а ромашка такая большая, что мне нужно было брести по полю, с трудом проходя по густым травам и цветам... идти, словно по колосящейся ржи... Я посмотрел вниз и закрыл окно. Прошел в свою комнату и вспомнил, что не спал всю ночь в автобусе. Лег, как бывало, свернувшись. Правда, на этот раз на полу. Почувствовал себя таким же пустым и разбитым, как этот дом. Велел себе не жалеть себя. Не справился с поручением. Укрылся курткой. Уснул.

— ...айся, — сказала она.
— А, — сказал я.
— Фекервареш, — сказал я.
— Да просыпайся же, — сказала она.

Я сел, прижавшись спиной к стене. Передо мной сидела Татьяна Николаевна. Моя первая учительница.

— Малыш, привет, — сказала она.
— Как я рада тебя видеть, — сказала она.

Обняла меня, и я расплакался.

— Татьяна Николаевна, — сказал я.
— Вы... вы тоже приехали поностальгировать? — сказал я.
— Идем, Володя, — сказала она.

Взяла меня за руку, и мы вышли в подъезд. Я заметил, что там уже было темно. Значит, я проспал почти до вечера?

— Нет, сутки ты спал, — сказала, улыбаясь она.
— Я все сидела и смотрела, — сказала она.
— Как ты нашел городок? — сказала она.
— Венгр проводил... — сказал я.
— Кстати что такое «Кесондр кеснодр секешфекешвархе»? — спросил я.
— Володя! — сказала она.
— Все так же ругаешься матом, негодник! — сказала она.
— Татьяна Николаевна, мне уже 35... —сказал я.
— Ну, ладно, — сказала она.
— Это значит «да пошел ты на хрен, гребаный русский шовинист», — сказала она.
— Я — шовинист????? — удивился я.

Потом нервно глянул вверх. Где-то там, на втором этаже, всегда висели наверху пауки, которых я страсть как боялся. И в проеме лестничной клетки всегда было темно. Я постоянно воображал там мрачного черного мужика из фильма про роботов — в шлеме и с плащом, — которого видел в кинотеатре, и фильм шел на венгерском без титров. Много позже я узнал, что это повелитель зла, Дарт Вейдер.

Мужик вышел из тьмы и цеременно кивнул мне, держа в руках шлем.

— Кёсоном, — сказал он.

Я даже не испугался — просто открыл рот и смотрел назад, пока Татьяна Николаевна тащила меня за руку вниз. На первом этаже я чуть не споткнулся обо что-то. Пригляделся — пацан.

— Петя Верхостоев, — сказала Татьяна Николаевна.
— Помнишь, ты его попросил тебя проводить, — сказала она.
— А ему за это автомат подарить? — сказала она.
— Вот с тех пор и стоит, ждет... — сказала она.
— Да ты не парься, малыш, — сказала она.
— Петя тупой был, не то что ты, красавчик, 190 слов в минуту в первом классе, — сказала она.
— Скорость чтения лучшая в начальных школах ЮГВ, — сказала она.
— Прости, паца... — сказал я, выходя.

На улице мы пошли по дорожке — церемонно, словно генерал Лебедь и его супруга, которые обожали так наматывать круги по парку еще одного гарнизона моего дет... впрочем, какая разница, подумал я с горечью, — и Татьяна Николаевна показала мне бассейн. Удивительно, но в нем была налита вода!

— Как же это, — сказал я.
— Помнишь, тут утонул по пьяни лейтенант, — сказала Татьяна Николаевна.
— Да, летчик сраный, — сказал я с презрением, ведь это была Артиллерийская Часть.
— Фррррр, — сказал вдруг мужик, высунувший голову из воды.

Я узнал в нем утонувшего лейтенанта. Он помахал мне линялой рукой. Сказал:

— Там, где пехота не пройдет, — сказал он.
— И бронепоезд не промчится, — сказал он.
— И грозный танк не проползет, — сказал он.
— Там пролетит стальная птица, — сказал он.
— Так что... это кто еще сраный, — сказал он.
— Пацан, а ведь это твой отец дежурил в ту ночь, — сказал он.
— Иди ты, — на всякий случай сказал я.
— Да нет... если бы не он, мои собутыльники сбежали бы, — сказал он.

Снова нырнул. Я глянул: он лег на дно, широко раскрыл глаза и выпустил воздух струйкой пузырьков. Татьяна Николаевна тактично кашлянула. Я обернулся, и увидел, что она держит за руку грустного пацаненка в школьной курточке и с носом как у выдающегося советского актера Вицина.

— Ромка Шраер! — радостно сказал я.
— Володя Лоринков, — сказал он.
— Помнишь, я предложил тебе с братом купить у меня винтовку-воздушку? — сказал он.
— В 1984 году, — сказал он.
— Как же, — сказал я.
— Полсотни форинтов мы тебе заплатили, — сказал я.
— Ага, — сказал он.
— Я, собственно, зачем, — сказал он.
— Форинты-то в 2002-м обесценились, вместо них теперь евро... — сказал он.
— И? — сказал я.
— Так я за «воздушкой»! — сказал он.
— Ах ты жи... — сказал я.
— Тс-с-с-с, — сказала ласково Татьяна Николаевна, зажимая мне рот.
— Посмотри, как красиво, — сказала она.

В наступивших легких сумерках заброшенный городок ожил. Горели окна, мелькала разноцветными огнями карусель, которую ставили на плацу по выходным, пахло колбасами и «ландышами» — теми самыми лепешками с чесночным соусом, — от лавок в фургонах — из которых протягивали ту самую колбасу и «ландыши» приветливые в минуту торговли венгры... Прогуливались коротко стриженные мужчины в форме и без обручальных колец... и женщины со смешными прическами, как у Джейн Фонды, и с обручальными кольцами. Пары церемонно кивали мне.

— А теперь сюрприз, — сказала Татьяна Николаевна, когда мы подошли к забору между домами и казармами.
— Дерево, залезай, — сказала она.

Я поднял взгляд. Яблоня. Снял куртку и полез на самый верх. Там, на самых тонких ветвях, я словно успокоился, и мне впервые за 30 лет стало легко. Сквозь листву я увидел внизу часового. Он повернулся и сказал:

— Помнишь, ты постоянно воровал здесь яблоки, — сказал он.
— А мне всегда за это влетало, потому что здесь не место детям, — сказал он.
— Чувак, я для яблочного пирога, я не специ... — сказал я.
— Да ладно, я просто хотел сказать, что всегда видел тебя, — сказал он.
— Ты, увы, не Фенимор Купер, — сказал он.
— Я специально отворачивался, — сказал он.

Я бросил в него яблоком и слез. Мимо прошел седой — несмотря на молодость — мужчина с женой и двумя девчонками. Я не помнил его, но сразу узнал по описаниям.

— Товарищ начальник штаба Масхадов, — сказал я.
— Держитесь подальше от индепандистских тенденций малой родины, — сказал я.
— Это все плохо для вас кончится, — сказал я.

Он наклонил голову, и посмотрел на меня с недоумением.

— Впрочем... — сказал я.
— Доброго вечера, — сказал я.

Он кивнул и пошел дальше — навстречу гранате спецназа, которая залетела в его последний схрон, и глядя на которую он, может быть, вспомнил этот городок, свет, безмятежный вечер и музыку каруселей. Я долго глядел ему вслед.

… Татьяна Николаевна ждала меня.

— Тс-с-с, — сказала она.

Спряталась со мной за деревом. Мимо пробежал человек с безумным лицом и пистолетом.

— Замполит, ищет тебя, между прочим, — сказала она.
— Ну, застрелить, — сказала она.
— За что?! — возмутился я показно.
— Украсть все противогазы со склада было не лучшей идеей, Володя, — сказала она.
— Тем более перед приездом комиссии из Москвы, — сказала она.

Я потупился.

— Это не я, это брат, — сказал я виновато.
— Привет, — сказал он.

Я глазам своим не верил. Передо мной стоял брат — семилетний, худенький, задумчивый гений, с вечно взъерошенными волосами.

— Брат, брат, — сказал я.

Обнял мальчишку. Он смотрел на меня чуть отстраненно и с любопытством.

— Ну, как, —сказал он.
— Ты стал космонавтом, как собирался, — сказал он.
— Я... — сказал я.
— ... в общем, знаешь, да, — сказал я.

Мимо пронеслась ватага пацанов на велосипедах. Один — чересчур маленький, чтобы рулить велосипедом на раме, и потому стоявший под ней — был удивительно похож на... Пацаны орали во все горло.

— Пора-пор-порадуемся, — орали они.
— На своем веку, красавице и бу... — орали они.

Я молча смотрел им вслед.

— Ты только посмотри на себя, — сказал мой рассудительный с детства брат.
— Только и делаешь, что на велике катаешься, да фигню всякую поешь, — сказал он.
— Да все пытаешься обслюнявить рыжую Свету за пару конфет, — сказал он.
— Что-то я сомневаюсь, что таких раздолбаев и оболтусов берут в космонавты, — сказал он.

Вместо ответа я снова обнял его. Душил в объятиях, как старая, трахнутая на всю голову тетушка.

…Татьяна Николаевна тактично кашлянула. Сказала:

— Володь, пойдем? - сказала она.

Я оглянулся на нее, а брат, р-раз, и исчез. Наверное, опять пошел запускать модель космического корабля с украденными со склада патронами. Да, конечно, патроны, как и противогазы, тоже были вовсе не моей иде... Я вспомнил.

— Никаких пятидесяти форинтов засранцу Шраеру! — крикнул я в огни городка.
— И перепрячь те патроны от “Шилки” в схроне у елки! — крикнул я.
— Отец знает, где мы их зарыли, и тайком вынет, — крикнул я.
— Мы потом двадцать лет сходить с ума будем, думая что с ними случило... — крикнул я.

Дальше мы пошли к детской площадке. Там, как всегда, у горки, ждала она.

— Привет, — сказала рыжая Света.
— Ты как всегда опаздываешь, — сказала она.
— Ну что, поцелуемся? — сказала она.
— Малыш, увы, без вариантов, — сказал я.
— Только не сегодня, — сказал я.
— Надо или мне скинуть три десятка... — сказал я.
— Или тебе прибавить столько же, — сказал я.
— Вот и жди его весь вечер, — сказала она.
— Мужчины, — сказала она.

Взялась за руки с подружкой, и они убежали.

… мы гуляли с Татьяной Николаевной половину ночи. Городок жил —как всегда в выходные — я слышал смех, я видел лица, и над нами склонялась огромная, гигантская просто, Луна. Та самая Луна моего детства, которую я искал всю жизнь и нигде не мог найти — ни в Запольяре, ни в Сибири, ни в Молдавии, ни в... Нигде. Просто, может быть, потому, что она повисла навсегда в моем детстве. Может, потому, что она и была им. Огромная, серебристая Луна. В свете которой так красиво улыбалась моя первая учительница, Татьяна Николаевна Пше...

— А теперь вы меня укусите? — сказал я.
— Что? — сказала она.
— Ну, я же не слепой, — сказал я.
— Вы выглядите так, как 30 лет назад, — сказал я.
— Значит, Вы или плод шизофрении, или вампир, — сказал я.
— Володя, Володя, — сказала она.

Рассмеялась. Захлопала в ладоши. Мы как раз уже стояли на плацу, на ступенях огромной карусели. Я увидел, что все жители городка собрались тут... Заметил даже трахнутого на всю голову капитана разведроты, который забирался каждое утро на дерево и демонстрировал там приемы карате дятлу, жившему в дупле. Старшеклассников, которые сидели в засадном полку в камышах, когда мы начинали драку на замерзшем болоте с венграми из школы поблизости. Толика из соседнего подъезда — он вырезал мне из цельного куска дерева ППШ со съемным диском. И даже двух черепах из венгерского роддома, где лежала на сохранении подружка матери и куда мы ходили кормить черепах морковкой и проведывать эту самую подругу... Венгр, продававший паприку и суп халасли прямо у себя на плантации... Офицер без глаз — их выклевали птицы в песках, куда парня сбросили попутчики по поезду... Директор школы, обожавшая наш класс...

Музыка чуть стихла. Они улыбались, смотрели на меня, и впервые в жизни я не чувствовал раздражения из-за толпы.

— Представляете, он решил, что мы вампиры, — сказала Татьяна Николаевна.

Дружный, мягкий смех достиг Луны и она улыбнулась нам в ответ.

— Володя, мы не вампиры, — сказала Татьяна Николаевна.
— Мы — энергетическая копия военного городка, — сказала она.
— Помнишь 1986 год, случай, когда по телику показывали «Микки Мауса» трое суток? — сказала она.
— Ответственные, честные патриоты Страны поняли уже, к чему все идет, — сказала она.
— В городок привезли специальную установку, — сказала она.
— И с нас всех сняли энергетические копии, — сказала она.
— Наши ауры, поля... — сказала она.
— И так было проделано со всеми гарнизонами СССР и соцлагеря, — сказала она.
— Потом волны бушующего моря обрушились на нашу советскую Атлантиду, — сказала она.
— И она затонула, но... — сказала она.
— Ее главная сущность, ее Энергетика, осталась в местах силы, — сказала она.
— С гражданских копии не снимали, все они были пидарасы и потенциальные изменники, — сказала она.
— А вот мы... —сказала она.
— Это как... обезвоживание продуктов, — сказала она.
— В решающий момент просто добавь воды, и все становится как раньше, — сказала она.
— Сечешь, малыш? — сказала она.

Музыка снова заиграла, карусель закрутилась, и облачко, накрывшее Луну, уплыло. И тут лунные лучи проникли во всех, кто собрался на плацу. И они оказались заполнены изнутри прекрасным светом, самым удивительным, нежным и волшебным, какой только можно видеть. Отец говорил мне, что видел такой единожды в жизни — в Чернобыле, где таким — невиданным прежде на Земле — цветом горели костры. Тут толпа расступилась, и я увидел и его.

— Здравия желаю, — сказал он.

Я молча смотрел на него, а он на меня. Он был с матерью — молодые, и, конечно, она была подстрижена, как Джейн Фонда, — и они держались за руки. Рядом с ними стояли, тоже держась за руки, два пацана. Отец был в парадной форме. Он как раз поправился, и бегал по утрам, а я с ним, — он, конечно, специально притормаживал ради меня, — и еще он заехал мне по носу случайно, когда показывал прямой левый, и я очень старался не заплакать, но слезы выступили — из-за боли. Они смотрели на меня молча, и мальчишки тоже.

— Мама, — сказал я.
— Зачем ты тогда постриглась, — сказал я.
— Нельзя всю жизнь ходить с косой до колен, — сказала она и улыбнулась.

Они с братом отошли... все стихло, и я понял, что настало время главного свидания. Присел на корточки и посмотрел на себя. Мальчишка был славный. Как так случилось, подумал я. Как так слу... Он все время поворачивал чуть голову, глядя вбок, но не прямо, вечно ускользал — я так хорошо знал этот жест, — и мне пришлось взять его мягко за плечи и развернуть.

Тогда он улыбнулся, задрал голову и посмотрел мне прямо в глаза.

Большие, бездоные, днем карие, а сейчас черные, как космос, из которого мне — и всему миру — сладкими обещаниями неизведанного будущего светила Луна. И я почувствовал, что теряю вес, и теряю воспоминания, и теряю себя. Отрываюсь от Земли и лечу туда. В его глаза. В светящиеся чертоги. И вновь увидел Луну, но уже — огромной. И весь мир — ставший больше, чем он есть. Гигантские деревья и огромных взрослых. Одна из них — с прекрасными длинными волосами — говорила мне что-то, гладя по голове. Я поморгал спросонья, сев на кровати.

— Сынок, — сказала она и протянула мне пакет.
— Иди погуляй за домом, — сказала она.

… И я отправился бродить в поле ромашек.
№8