ПРОЗА: Ибрагим Ибрагимли. ПРИТЧИ

Желание жить для себя

Сегодня мне никуда не хочется идти. Даже по важным делам. Причиной тому не телесная слабость или депрессия. Отчего-то неохота выходить куда-либо из дому. Хочется просто смотреть телевизор, читать книгу, которая сейчас по душе, да ещё думать на волнующие меня темы (такое настроение у меня нечасто, но бывает, я даже дал ему название: «желание, или каприз, остаться дома с самим собой и заняться своими мыслями»). А думать о желанном я очень люблю. В нынешний период жизни для меня нет ничего более важного, даже считая творчество. В размышлениях о волнующем душу я вижу самопостижение, пусть это и нелегко. Если б вы знали, чего стоит взирать на себя со стороны, и каких страданий мне стоит этот процесс, потому как трудно простить себе грехи и ошибки, видимые сторонним взглядом. Ведь видя всё это, человек понимает, чего он стоит, и такой проникается к себе ненавистью, что я никому не желаю мучений, перенесённых мной в состоянии этой ненависти к себе. И потому мне кажется, что живу я только и только для себя (ведь в последнее время жить для себя является основной моей целью). При этом я имею в виду также проживание, переживание других людей и явлений. В подобном образе жизни главным для меня является одно обстоятельство. Возможно, причиной тому эгоизм. Наблюдение за окружающими, их страданиями в проживаемой без меня жизни возвышает меня в собственных глазах. Откровенно говоря, это и есть главное для меня обстоятельство — ведь последние четыре года я для себя и прожил, и эти самые четыре года весьма{…}
Но при всём этом мне порой кажется, что я не вполне понимаю, что значит жить для себя. Хорошо, что подобное настроение находит на меня лишь изредка — признаться, в противном случае я не знал бы, как жить, на что опереться в этой жизни — да и не стоит об этом писать. Главное то, что, слава богу, у меня есть право мыслить в этом сумасшедшем мире, и, по-моему, в этом мире для человека вопросом самолюбия является именно возможность мыслить по своему разумению.
Слава богу, что у меня есть возможность усесться в кресло в самой большой комнате нашего трёхкомнатного дома и предаваться размышлениям (отмечу, что сегодня это доставляет мне особое удовольствие). Размышлять обо всём меня касающемся. Хотя рой мыслей пролетает в голове бессвязно, хаотично, я рад, что могу хоть немного пожить для себя. Ведь одним из главных условий для этого является нахождение во всех явлениях современного мира хотя бы малого сходства с собою, со своей судьбой.
Я размышляю, удобно усевшись, и должен сказать, что в этом занятии меня привлекает несколько моментов, которые я сейчас и перечислю.
Первое: думая о волнующем душу, чувствую, что способен на всё желаемое мною в этом мире.
Второе: этот самый мир я ни к кому не ревную. Я считаю, что этот мир и всё в нём пребывающее больше ни к кому не относятся. Но, думая о нежеланном, не берущем за душу, не побуждающем меня жить для себя, проживая обычные минуты, часы и дни, я ощущаю, что нет на земле человека, настолько отрешённого от мира. Скажу откровенно, что именно по этой причине я весьма ревную к людям этот мир со всем пребывающим в нём. Но вы при этом должны учесть, что есть нечто высокое в том, что предметом ревности является именно мир (ведь мы, люди, обычно ревнуем из-за любви).
Третье: думая о желанном, я, хоть это и нелегко, идеализирую себя в своих глазах, и идеалом для меня предстаёт не кто-то или что-то, а я сам. И это вполне удовлетворяет меня, ведь главное моё желание — чтобы выглядеть идеалом не в чьих-либо, а именно в своих глазах (удивительно, не правда ли? Откровенно говоря, мысли окружающих меня не интересуют, и к тому же я не имею желания предстать в их глазах идеалом), думаю ли я о желанном или нет.
Четвёртое: я знаю наверняка, что при подобных размышлениях смертный час отдаляется от меня на непостижимое расстояние. И по этой причине мне кажется, что при наступлении смерти в первую очередь она отнимает у человека способность мыслить, а потом уже отделяет душу от тела, ибо именно мышление удерживает душу в теле.
Пятое: думать о желанном означает также мыслить о недосягаемом, о других слоях действительности, в недосягаемых и необъятных просторах мира (я верю, что когда-нибудь достигну и их).
Я в той же комнате. За всё это время я не сдвинулся с места. При включённом телевизоре я думаю о волнующем меня. И в процессе этого размышления живу для себя. И мне кажется, что если человек переживает, проживает кого-то или что-то вне себя, то смерти уничтожают друг друга, а не людей.


Неведомое чувство

Никаких тем в голове у меня не было. Но при этом преисполнявшее меня некое неведомое чувство тянуло к письменному столу. Почитая его обманчивым, некоторое время я медлил сделать это, ходил из комнаты в комнату. Точнее, ждал, когда оставит меня это ощущение. Не понимал, что человек способен избежать чего угодно, кроме охвативших его чувств. Но, отчего-то почитая это чувство ложным, я не относил к себе это положение.
Но он во мне только усиливалось. Становилось ясным, что противостоять ему я не в состоянии. Прошло некоторое время, и я убедился в этом окончательно. Оно подчинило меня полностью, когда я переходил в большую комнату. Я взялся за ручку и тетрадь. И перед белым листом обратился к сему нераспознаваемому чувству: «ну вот перо и бумага, что же ты продиктуешь? Ведь нет у меня никаких тем». И сосредоточился на этом ЧУВСТВЕ, что оно продиктует… ничего. Выждал немного — опять ничего. Подумал, есть ли у меня тема, точнее, идея насчёт самого начала работы… Ничего похожего. Мне не верилось в это, но так и обстояло дело.
Посмотрел я на белую бумагу, посмотрел, и за неимением лучшего написал несколько фраз: «отчего-то я не в состоянии ничего написать, видимо, вновь я обманулся в своих чувствах, а ведь я на том этапе творчества, когда не время поддаваться ложным чувствам».


Вне мира
( Безмирье )

Раздевшись, я улёгся в кровать. Устраиваясь поудобнее, подумал — хорошо, что вполне утолил жажду, вдоволь напившись чаю. Значит, не придётся вставать посреди ночи, дабы выпить ещё. Правда, и напившись до отвала, я испытывал проблемы, приходилось, просыпаясь, идти в туалет. Но если и придётся идти в туалет, это займёт куда меньше времени, чем заваривать чай и пить. Потому что встать посреди ночи и хотя бы подогреть чай — а неподогретый чай я не пью, и вообще не пью ни воды, ни холодного чая, потому как от чего-либо холодного у меня болит горло — это занимало немало времени и я окончательно отходил ото сна, и требовалось ещё долгое время, дабы снова заснуть. Это кончалось тем, что я зевал весь день напролёт, во всяком случае, с момента пробуждения до самого полдня. Подобного рода бессоннице я предпочитал выпить чаю побольше и, пробудившись, идти в туалет. Каждый вечер, перед сном, я пил чаю побольше. В чрезмерном потреблении чая для меня был и ещё плюс. Я подметил, что потребляя много чая, я просыпаюсь с чувством голода, а так как я могу вволю наесться только утром — днём и вечером я ем мало, чтобы не полнеть — то я предпочитал по вечерам пить чаю побольше (откровенно говоря, одной из причин чрезмерного потребления чая был голод, ощущаемый после скудного ужина). Правда, домашние не советовали много пить перед сном, мол, это нарушает сон. Я сравнил, каково пить чай перед сном много или мало, и заметил разницу. Заметил, что чай в большом количестве не мешает мне спать, а напротив, навевает сон. Порою сон оказывался столь крепок, что, пробудившись, я медлил идти в туалет, оттягивал время. Множество раз, вновь погружаясь в сон, я не шёл в туалет вовремя, и просыпался вторично от обжигающей мочи, и тогда уже приходилось вставать. Впрочем, нарочно посещение туалета я не откладывал. Потому что чувство обжигающей мочи вызывало у меня дурные сны (видимо, это влияло на мою психику во сне). Это действительно было так. Проверял — и неоднократно — когда ленился сходить в туалет, то той же ночью обязательно видел тяжёлые сны, а днём они претворялись в реальность, при этом вплоть до мелких деталей (я установил также, что когда снилось что-нибудь приятное, то в отличие от кошмаров в жизнь они не претворялись). Потому, видно, что жизнь моя и переживания не отличались от извергаемой мною мочи. И то, что приятные сны не реализовывались — уточню, что сновидения тяжёлые от моей мочи ничем не отличались — объяснялось тем, что положительные сны на мочу походить не хотели. Мне казалось, что тяжёлые сны, претворись они в жидкость, цветом и запахом совпадут с мочой. Поэтому после этих снов возникало ощущение, что моё тело, мозг, глаза чем-то запачканы. И все об этом знают, просто виду не подают из этических соображений. Замечу, что волновало меня не мнение окружающих. Дело в совсем ином. У меня сложилось убеждение, что в момент моей смерти все ночные кошмары, пребывающие в моём теле, в мозгу и глазах, претворятся в мочу; и когда друзья и близкие, похоронив меня, придут через несколько дней на могилу, то увидят могилу залитой жидкостью цвета мочи. Это было бы для меня позором. Иметь такую могилу для меня было всё равно как обмочиться. Мне казалось, что раз при жизни моча, не испущенная, преображается в кошмарные сны, то эти кошмары преобразятся в жидкость цвета мочи и зальют мою могилу. Я считал, что если могила будет в жидкости подобного цвета — моча у меня жёлтая — то душа моя никогда не сможет вырваться из тела. Это обстоятельство не давало мне покоя. И вот у меня сформировалось интересное, и, я бы сказал, неожиданное — для всех — заключение, что пребывание души в моём теле после смерти может навести бога на критические размышления. Например, бог может помыслить, что как же этот человек прожил жизнь, что у душа у него от тела не отрывается. Или решит, что у покойного в теле и в прожитой им жизни укромного уголка не осталось, не запятнанного грехом, потому и душа от неё неотрывна. Я точно знаю, что подобное мнение обо мне бога окажет на мою загробную жизнь вовсе не положительное влияние. Думаю, что бог не даст мне — ни телом, ни душой — пребывать в ином мире. Останусь без того мира и без этого. Может, это наиболее болезненная форма смерти, это примерно равнозначно тому, когда негде схоронить тело, уже лишённое души, ни в одном из миров. А это одно из наиболее оскорбительных положений. Правда, если для тела такая ситуация и оскорбительна, то для подобных мне лишиться захоронения тела выгодно. Зато в этом пребывании тела вне миров немногие узрят могилу, залитую жидкостью цвета мочи. А те, что увидят, те, что, подобно мне, останутся вне миров, умерев той же мучительной смертью — по-моему, от сотворения мира подобных людей, чьи тела пребывали в столь же оскорбительном положении, наберётся по меньшей мере человек сто пятьдесят — они не выкажут ко мне того отношения, что другие люди, не в этом мире, не в том. Мне нужно было именно такое пространство, присущая ему атмосфера, дабы пребывать в нём в спокойствии. Мне казалось, что там я буду избавлен от тягостных сновидений. От них я хотел избавиться любым способом. И как можно быстрее. Ибо в них было столько с реальностью несхожего, что подчас мне начинало казаться, что я живу двойной жизнью. В этой жизни и в хаотических кошмарах снов. Отмечу, что проживаемые мною жизни — в кошмарном хаосе снов и в реальности — то есть реализация кошмара снов в различных формах вследствие несвоевременного извержения мочи, даже, я сказал бы, вторжение иного мира посредством снов в реальность показывало, что эти сны, претворившись в жидкость цвета мочи (разумеется, загрязняя при этом моё тело, мозг и глаза), могут залить мою могилу и до моего отбытия в мир иной. А это означает, что во избежание этого мне желательно проживать, переживать виденное в хаосе снов, пусть даже неприятном, исключительно в снах, в иной реальности. Да не то чтоб желательно, а очень важно. И потому, откровенно говоря, я не хотел размышлять о виденном в этих снах. То есть не стремился осмыслить виденное (достаточно было того, что в том мире могила моя была залита жидкостью цвета мочи, в отличие от здешней могилы). Для меня имели значение лишь несколько деталей другого мира. В этом неизвестном мире, порождённом тягостными снами — нельзя сказать, чтоб уж совсем неизвестном, кое-какие сведения у меня были, хоть я и видел их исключительно во снах — для спокойной жизни мне требовался пространственный простор и малое, даже очень малое количество находящихся там людей. В последнем я был заинтересован по двум причинам. Во-первых, если эти сны преобразуются в жидкость цвета мочи (что было весьма вероятно, почему я и хотел переменить мир, где я пребывал, но не путём смерти), то они осквернят моё тело, мозг и глаза, и тамошние люди будут меня сторониться (всё могло быть). Потому присутствия людей вблизи от меня (даже со схожей судьбой) я решительно не хотел. В этом я был убеждён. Я считал, что чем дальше буду держаться от людей, тем дольше будет продолжаться моя тамошняя жизнь, увиденная в хаотичных снах. По-моему, это моё убеждение тесно связано со второй причиной. Малое количество людей — человек сто пятьдесят — было мне выгодно, так как бог, на мой взгляд, бог, ввиду малого количества этих людей, не дарует им смерть, а выждет, пока их количество не возрастёт до известной степени, и лишь потом напишет на их лбах их сроки. По-моему, тамошним жителям (и при условии моего среди них нахождения) из-за их немногочисленности написание на лбах их сроков в ближайшем будущем не грозит. Поэтому я надеялся прожить там очень долгое время и реализовать одну свою мысль. Я надеялся пережить многих, оставленных мной в мире этом, увидеть их смерть — мне казалось, что человек, потребляющий много чая, не опорожняющийся вовремя и видящий из-за этого кошмарные сны, чем-то болен, может скоропостижно умереть, и во избежание этого требовалось только одно, а именно переселиться в мир этих снов, плохо им себе представляемый (представлять его в подробностях не было нужды, довольно было того, чтобы могила не была залита жидкостью цвета мочевины и чтоб жизнь там была бы очень долгой; а это в том мире было возможно, и добавлю, что если человек сможет там жить, значит, тот мир от этого не очень-то и отличается), вот и всё — и чтоб эмоции, переживаемые мною при этом, значительно увеличили бы срок моей жизни. Я был убеждён, что получу удовольствие от их смерти и от лицезрения этого во всех мелких деталях, и, безусловно, эти детали, мелкие и крупные, неважно, удлинили бы срок моей жизни до бесконечности — в этом я был уверен вполне. Это было равнозначно тому, чтобы потопить могилы интересующих меня людей в моей моче. Вот одна из главных причин, побуждавших меня переселиться в мир хаотично-кошмарных снов. Возможно, помри я в том мире, кошмары снов, преобразившись в мочу, не залили бы моей могилы. И это обстоятельство вносило некоторое успокоение в мою жизнь и укрепляло моё убеждение, что выбор сделан мной правильно и в том мире мне ничто не помешает. В том числе и грехи, бывшие за мною в прошлом и могущие быть в мире ином. По-моему, численность его населения (сто пятьдесят человек) и отсутствие на их лбах срока их смерти полностью решали эту проблему. Ведь творимые людьми грехи в этом мире, по меньшей мере, влияли на сроки и уровень их жизни. В действительности я считал, что численность населения в сто пятьдесят человек и то, что видеть их я буду один-два раза в год, уменьшало вероятность содеяния мною грехов (ведь мы грешим главным образом по отношению к другим, а не к себе). Но, хотя вероятность эта была мала, всё же я побаивался, как бы мои грехи в отношении тех людей и себя самого не затопили бы и там моей могилы мочеобразной жидкостью — потому хотел пореже с тамошним населением встречаться. К тому же мне казалось, что если я согрешу в мире дурных снов, то куда бы я ни попал для смытия этих грехов, я и там от них не отделаюсь. И ещё мне казалось, что согреши я и в том мире, ничто не спасёт меня от мучительной смерти. Несмотря на немолодой возраст, мучительной смерти я страшился, и всегда, думая о вероятности этого — из-за моих грехов — всегда молил бога даровать мне смерть во сне, дабы я и не узнал бы о ней. Я считал, что переселение в мир хаотичных снов увеличивало мои шансы на это (отмечу, что мир этот в действительности назывался безмирьем). Это лишний раз подтверждало, что шансы на желаемую мною жизнь для меня были только в мире тягостного хаоса снов, то есть в безмирье. Попросту сама моя жизнь предназначена для безмирья иного мира.


Старик

Что в нём заинтересовало меня, я и сам не знал. Дни напролёт сидел он под ёлью и продавал семечки (хорошо ещё, что лето стояло, что бы он зимой делал, так же продавал бы семечки под ёлью? Никак в толк не возьму). Тень от дерева прикрывала его наполовину. Старый он был, правая рука не действовала, и чего это он не уселся на завалинку вовремя. Некому было спросить, что ли, чего тебе в этакую жару сидеть подле этой чайханы? Видно, некому, вот и сидел. А я из обычного дела проблему делаю. Впору у меня спросить, какое тебе дело до этого. Может, нуждался он, будь она богом проклята, эта нужда. По правде говоря, сколько я себе ни втолковывал это, а остаться равнодушным к старику не мог. Так жалко было его. Мне думалось, что кроме дома и места для продажи семечек у него ничего нет, и кто-то должен стоять за ним для поддержки, и в первую очередь по причине его старости. Лишь тогда, может, бедняга протянет ещё немного. Чтобы заработать на хлеб, тихо продавал он семечки (судя по его телосложению, больше он ни на что не годился). Чем ему ещё заниматься.
Было в тех местах ещё несколько продавцов семечек, но отчего то жалости к ним я не испытывал. Хотя условия у них были похуже, чем у старика. И на солнцепёке сидели они целыми днями, и на ветреном месте. Глядя на них, хотелось благословить облюбованное стариком место. Благо метро было поблизости, прохожих было много, и потому торговал он активнее других. По поведению других торговцев семечками, по их мимике было видно, что очень недовольны они таким конкурентом. При всей симпатии к старику должен сказать, что на то у них были основания, а кто был бы доволен? Никто, ясное дело. Открыто недовольство своё они не проявляли, но заметить его можно было. Например, принося с собой чай в термосе, ему никогда не предлагали (старик, кроме семечек, ничего с собой не приносил). И распивали чай так, чтоб старик это видел. Его это не волновало, поскольку завсегдатаи чайханы, что была с ним рядышком, без чая его не оставляли. Это пуще раздражало прочих продавцов, и на людей из чайханы они смотрели как на врагов. И не забывали ворчать на них, когда беседовали с полицейскими, которым давали мзду. И не только ворчать, не чурались и грязью поливать, проклинать (а что вас удивляет, не мусульмане они, что ли). Так как по причине летней жары я, как и многие, большую часть времени проводил в тени чайханы, то много наблюдал за происходившим и делал выводы. Заметил, что престарелый продавец семечек не приносил с собой обеда и не отлучался на обед. Потому что, в какое бы время дня ни заходили мы с братом в чайную, старик был там, и сидел за позаимствованным у чайханы столиком с таким видом, будто кто-то запретил ему вставать из-за стола, или же будто если он отойдёт в сторону, то кто-то следящий за ним выскочит и займёт его место. По причине такового его поведения, волнения, и оттого, что он не отлучался поесть, мне было его особенно жаль (кто знает, может, нечего было ему дома поесть, вот он и не отлучался). Но были в его торговле и положительные стороны. То ли оттого, что был он инвалидом с одной лишь действующей рукой, или оттого, что продавал он исключительно семечки, но полицейские денег с него не взимали, даже семечек взамен денег не брали. Не удивляйтесь, это правда. Если бы брали, то по поведению его, по выражению лица это бы чувствовалось. Лично я такого не примечал. И странно было, и интересно, что полицейские ничего от него не требуют. Как будто он и не занимал это место, не торговал. Это более всего и раздражало прочих торговцев, хотелось им знать, чем этот старик лучше них в глазах полицейских. Они думали, что могут это понять, а между тем полицейские и сами не знали, почему не досаждали именно ему. Знал лишь один человек, а именно я. К своему выводу я пришёл после долгих наблюдений. И пишу об этом, потому что неоднократно убеждался в правоте своего вывода. Просто мир пережил этого старика. Для мира престарелый торговец семечками перестал существовать.

Перевод с азербайджанского Лачина
№8