ПРОЗА: Ибрагим Ибрагимли. ИЗ ЦИКЛА "ДНИ НЕДЕЛИ"

Из цикла «Дни недели»

Понедельник

Спускаемся по ступенькам. О брате не скажу, но мое внутреннее, сокровенное «я» опять беседует с внешним — жалуются друг другу на жизнь. Не знаю, как с вами, а со мной изредка такое случается. И если уж внутренняя моя суть встретилась с внешней, то расстаться они никак не хотят — можно подумать, больше никогда не встретятся. Чтобы им не мешать, я стараюсь все чувства и ощущения привести в соответствие с ритмом внутреннего и внешнего «я», и вот так, осторожно ступая, спускаюсь по лестнице и наконец останавливаюсь перед домом, в котором живу. Останавливается и мой брат. Он даже не спрашивает, почему я стою (это и к лучшему: много будет знать, скоро состарится, у него и так уже седых волос хватает). Так и стоит он покорно рядом со мной. Словно тень. Когда брат такой вот тенью идет то справа, то слева от меня, или просто молча стоит рядом, значит, его что-то гложет. Сколько бы я ни спрашивал, он никогда не скажет причины, сошлется разве что на легкое недомогание. Мне такое его состояние, признаюсь, только на руку. На прогулках он мало говорит, а то и вообще гулять не выходит, и тогда я иду один. Иногда побыть одному приятно. Вот и сейчас, остановившись перед домом, я чувствую, до чего мне хочется побыть одному... Нет, как бы правильно объяснить: я остановился перед домом не из желания остаться в одиночестве. Клянусь Аллахом, я и сам не знаю, почему остановился. А потому как не знаю причины (за что прошу у вас прощения и заверяю, что как только найду причину, непременно вам о ней поведаю), начинается беседа с самим собой.
— Ну, и что ты встал?
— Не знаю.
— Кому же знать, если не тебе?
— Никому.
— Тогда думай и ищи причину.
Сколько бы я ни злился сам на себя, я остаюсь спокоен. Поначалу хочется себе ответить, но вскоре желание пропадает. Думаю: ну какой смысл отвечать самому себе? Вот если бы кому-то, тогда другое дело. И потом, для чего мне искать причину? Да и мне и терпения не хватит! Может, раз терпения не хватает, предоставить все на волю времени?.. Жду ответа. Но оттого, что ни сердце, ни разум не отвечают, снова вступаю в диалог с самим собой.
— Ну, что скажешь, положиться ли на время? Как думаешь?
— Даже не знаю, смотри сам, делай, как знаешь.
«Ну, с Богом», — говорю я себе, но поступаю по-своему — отдаюсь во власть времени: пусть само решает. Почему-то мне кажется, что время будет работать на меня. Видимо, я выбрал верную дорогу. И я сразу же чувствую, как что-то втягивает меня за собой в мою собственную жизнь. Наверное, это сегодняшний день — понедельник вливается в течение моей жизни. Точно: понедельник всегда входит в него постепенно. А потому этот день не сразу вошел в мою жизнь, и потому лишен горестей, что он только-только вырвался из четырех стен огромного, полного горечи и бед дома, в котором я живу. Значит, мой понедельник, покончив с горестями и бедами, приноровился к потоку моей жизни. И почему в понедельник так беззаботно мое существование? Не только в этот понедельник, но все последние недели (видимо, в моей жизни что-то происходит, просто я этого пока не чувствую; но будь, что будет, лишь бы к добру). Но была еще другая причина, кроме отсутствия боли и горечи. Всегда не жизнь моя зависит от понедельников, а понедельники — от моей жизни... Так вот, только теперь я понимаю, чем объясняется такое запаздывание (ведь все прожитые мною недели понедельники как-то быстрее приходили в соответствие с моей жизнью). Успокоившись от того, что понедельник влился в мою жизнь, соразмерился с нею, я иду дальше (но, скажу я вам, если бы понедельник не пришел в соответствие с ходом моей жизни, хоть мир перевернись, я бы с места не тронулся, разве что не пошел бы ни на какую прогулку, а вернулся домой), и мы выходим на улицу, по которой обычно прогуливаемся. Брат мой внимательно оглядывается, и под его присмотром — а он следит за мной, как за маленьким — мы переходим дорогу. А что ему, бедняге, остается? Напуган: несколько дней назад меня на этой дороге чуть не сбила машина. Брат знает, что если уж я задумаюсь, то ни на что не обращаю внимания, поэтому, переходя дорогу, всегда присматривает за мной. Однако странно, что когда рядом со мной никого нет, я на проезжей части очень собран. Видимо, если кто-то рядом, я вверяю ему свою жизнь, но, конечно, не чужим, а только родным.
Сначала идем по улице вверх. У меня возникает непонятное желание встретить кого-нибудь или что-нибудь. Сказать по правде, врасплох оно меня не застало: в понедельник такое неясное желание для меня дело обычное. Даже не знаю, к добру ли это (с Божьей помощью все будет хорошо), но отведенные мне судьбой понедельники я проживаю иначе, нежели другие дни, и совсем не так, как другие люди. Мне кажется, что понедельники, созданы ли они Аллахом или миропорядком, они мои, вписаны лишь в мою судьбу, и к другим людям отношения не имеют. А если и имеют, то косвенно, как будто люди для того и существуют, чтобы что-то довершать в моей жизни и моих понедельниках... (Здесь неожиданно обрывается связанность мысли, я забываю, что хотел написать, останавливаюсь, начинаю думать, искать...) Да, вспомнил! Я не просто так пришел к мысли, что понедельники — это мое, что мне одному они предназначены судьбой, а методично прослеживая дни недели. По понедельникам сон мой, как правило, легок, и помимо обычных вещей со мной происходят необычные, неожиданные, которые и связывают мою жизнь с Аллахом. И происходит это тогда, когда и человечество, и Аллах, при всей их незримости и непостижимости, вверяют мне гармонию вселенной. Я существую в двух мирах одновременно. И старею не я, проживая свою жизнь после смерти в том другом мире, а моя смерть. Она стареет, чтобы умереть раньше.
От того ли, что стареет моя смерть, или от того, что все самое доброе во вселенной Аллах и человечество незримо вверили мне, а может, еще по какой причине, но именно в понедельник я нахожу то, что в другие дни недели утрачено, украдено у меня миром и временем. Но главное, именно по понедельникам везде — на улицах, по которым прохожу, в людях, которые проживают этот день для того, чтобы что-то завершить, создать какую-то целостность в моей жизни, словом, во всем, имеющем отношение к Аллаху, я ясно вижу его след, его руку. И, приметив, ступаю по следам, по тем меткам, которые оставил Бог на земле, на улицах. По следам Аллаха мне хочется добраться до места, где он живет, где прячется от людей. Тщусь узреть и его незримость, и его самого. И сейчас, в эту минуту, когда вы своими действиями, своим существованием как-то дополняете мою жизнь (ведь сегодня понедельник), я, полный все теми же смутными ощущениями, прогуливаюсь вместе с братом по тихой улочке позади дома, в котором мы живем. Погода сегодня прямо будто улыбается людям — не то что в предыдущие дни. Я вижу: она мне улыбается, вижу и на небе, и на облаках следы, оставленные Аллахом. А следы, оставленные им на земле, улыбаются моей жизни. Словно улыбкой выводят мое счастье и мою судьбу к солнечному свету и, смешав свет счастья со светом солнца, вписывают в счастье и в судьбы земли. Вернее, это не они, а — чего скрывать — я сам вписываю. Но пожалуйста, не говорите, мол, ты только посмотри на этого счастливчика, сам вписал в свою судьбу счастье... А впрочем, как хотите. Все равно, с Божьей помощью, ничего со мной плохого не случится, потому что во мне живут и сливаются воедино те два потока света... А потом, не называйте меня счастливцем, взгляните на меня, видите — во мне все еще слиты два потока света, свет солнца и свет счастья, я стою в месте их слияния и смотрю на младшего брата, который гуляет со мной. Он все о чем-то говорит, а я, оттого что во мне сливаются эти два потока, ничего не слышу. Так мы и идем. Мы движемся в этом слиянии, не дающем мне как следует вслушаться в слова брата, и я вижу счастье и судьбу земли. Это еще больше отдаляет меня от того, что говорит брат, а он все говорит и говорит. Я так далек от него в эту минуту, что мне кажется, когда брат открывает и закрывает рот, будто он понарошку ест воздух. Потому что говорит он не мне в лицо, а глядя прямо перед собой. Если бы это было не так, он говорил бы, глядя на меня. Не знаю, замечает ли брат, что я не слушаю его. Если и замечает, то виду не подает, а может, просто привык к такому моему состоянию. Как бы там ни было, лишь бы он на меня не обижался.
Я кладу руку на сердце, где счастье и судьба земли кружатся в слиянии двух потоков света, и беру счастье и судьбу земли, и об этом не ведает ни мир, ни сам Аллах...
Я в середине понедельника. Счастье и судьба земли в моей руке. Может, это оттого, что Аллах дарит мне понедельник — первый день недели. Хотите вы или не хотите, но Аллах подарил его только мне.


Суббота

С чего бы начать? Не знаю, откуда, с какого момента начать писать о субботе. Какой бы ее миг мне ни понравился, сверкнув, в глазах моих, в дне моем он тотчас же гас. Я во власти мгновенных сполохов субботнего дня. Они тянут меня в разные стороны, и я не могу остановиться ни на одном. Из-за моей нерадивости и неумелости они начинают драться между собой за право попасть мне на глаза. Пора мне уже выбрать какой-то один, не то от злости они вконец разбушуются и, уничтожив мое настоящее, унесут меня в прошлое, навсегда лишив будущего. Или же, поубивав друг друга, навсегда приведут мое прошлое к смерти, и останусь я без прошлого. А это, можно сказать, есть потеря части собственной памяти. Частичная же потеря памяти означает, что ты разрываешь и выбрасываешь прочь одну из нитей, которая через память связывает тебя с этим миром, с самим Аллахом. К тому же выбрасываешь в такое место, что не найти ее потом ни на том, ни на этом свете. Разрыв одной из нитей, связывающих тебя с Аллахом, равносилен отказу от жизни на земле. И чтобы ничего такого не случилось, я обратился к самому себе.
Я (сам себе, в волнении): Что стоишь, выбери же один из прошлых моментов жизни. Смешал все былое в кучу! Если так пойдет, сам знаешь что будет... Храни тебя Аллах от того, что может быть.
Очутившись перед необходимостью выбора, я стал торопливо перебирать моменты своей жизни. Не зная, правильно поступаю или нет, вернее, не обращая на это внимания (честно говоря, необходимость выбора привела меня в такое замешательство, что мне и не вспомнилось ни о чем таком), я выбрал один момент. Это была моя прогулка по улице за нашим домом. Выбрав, я остановился посмотреть, по сердцу ли он мне. Кажется, несмотря на спешку, выбор был сделан верный: сердце стучало ему в унисон. Наверное, в моменте, о котором идет речь, было что-то, о чем я не знал, раз сердце отозвалось на него. До сих пор сердце меня не обманывало — посмотрим, как теперь… Перейдем, уже наконец, к делу, собственно, к самому моменту. Перейти-то перейдем, я не возражаю. С вашего позволения, и этот момент, и все то, чему положил он начало, я представлю вам по-другому, так, чтобы бросалось в глаза. По-моему, такое стоит выделить в записях своих. Пожалуйста...
Я о своем дне (очень неохотно). Будучи дома, я нашел время, пришедшееся мне по сердцу. Мне хотелось погулять. Но почему-то этого было недостаточно, чтобы я спокойно отправился на прогулку. Виной тому были мои ноги. Они не меня не слушались, а сердца моего. Несмотря на это, не желая обижать сердце, я вышел из дома. По дороге из-за противоречивых чувств я оказался словно меж двух камней. Сердце вело меня на дорогу позади дома, а ноги тянули обратно. Можно сказать, что ноги свои я волоком тянул за собой. Непонятно, почему я убеждал себя, что надо дойти хотя бы до нижнего конца улицы и увидеть диких голубей, то прячущихся в кронах деревьев, то прохаживающихся по асфальту и давно уже вписавшихся в атмосферу улицы, где я прогуливался. Кажется, среди тех деревьев было их гнездо, потому и держались они здешних мест, но, сказать честно, до того времени я не обращал на это внимания. Теперь же, еле волоча ноги, я твердо пообещал себе, что сегодня, то есть в субботу, непременно выясню, на каком из деревьев гнездо. По неясной причине мне хотелось как-то пообщаться с этими птицами, прикоснуться к ним... Как ни прибавлял я шаг, ноги не слушались ни меня, ни сердца моего. Может, поэтому, как ни удивительно, придя на место, я остановился и обратился к ним: «Почему не хотите двигаться, ну что бы я делал, останься дома, писать неохота, заняться нечем, так гуляйте себе на свежем воздухе, что вам стоит». Но они не обратили на слова мои внимания. От такого невнимания я твердо решил для себя, будь что будет, назад я не вернусь, буду гулять ногам назло. Волоча ноги, направился вверх по улице. Это, правда, нельзя было назвать ходьбой. Это больше было похоже на вымученное от безысходности шагание моих ног. Эх, на что бы ни было похоже, важным было продвижение вперед. Плохо ли, хорошо ли, но я занят был своим делом. Для меня основной задачей было то, чтобы сердце слушалось меня. Когда сердце тебя слушается, как бы там ни было, ты приходишь туда, куда хочешь. А чтобы прийти туда, я должен был, забыв о том, что ноги мои едва волочатся от безысходности, слушать свое сердце, остаться с ним один на один. Так я и сделал. Оставшись с ним один на один, скоро я слился с атмосферой улицы, по которой гулял. Но не улица с атмосферой моего сердца. Вполне возможно, что в основном из-за этого сердце мое и все, что на улице этой имело ко мне отношение, попали в водоворот моего безысходного шагания. Этот водоворот безысходного шагания командовал всеми моими действиями.
Так и остался я, не сумев выглянуть изнутри себя наружу. Что бы мне такого сделать, чтобы и улица пришла в соответствие с атмосферой моего сердца?
На меня и на чувства мои плохо подействовало то, что еще до того, как безысходность походки стала властвовать над моими действиями, начиная с того самого отмеченного мною момента, я стал забывать нечто пережитое в жизни моей, какие-то вещи, что обычно приводили меня и улицу, по которой я прогуливался, в соответствие с сердцем моим, не давая жить мне ни на этом, ни на том свете. (Именно в это время я понял, что единственное, что может привести в соответствие с сердцем моим улицу, по которой прогуливаюсь, вывести из безысходного положения, в которое попал я, это то самое пережитое, что может помочь мне выглянуть из собственного, внутреннего, из самого себя в этот мир). Беда была в том, что с этим я не жил ни в одном из миров, имеющих отношение к тому или к этому свету. Словно что-то или кто-то в своем мире изолировал меня в моем добром здравии от жизни и существования (да, я забыл сказать, что человек, который не может выглянуть из самого себя в этот мир, принадлежит иному миру). А от того, что жизнь моя попала в водоворот безысходности походки моей, мгновения (кто знает, может, и не мгновения, а долгое, имеющее протяженность время), изолированные от жизни и существования на том и этом свете, скатились на самое дно существования. И каждый раз, с трудом делая шаг, я будто с усилием вытягивал ногу со дна такого существования. От того, что передвигался с таким трудом, я не мог догнать, как ни старался, даже дикого голубя, вышедшего из-за деревьев и осторожно шедшего впереди. Мне же так хотелось дотронуться до него, что ни сказать, ни представить. Если честно, то я решил, что догнав голубя и дотронувшись до него, смогу избавиться от состояния, в котором находился. Желание прикоснуться к нему было просто неодолимым (не знаю, может, я, не ведая того, что-то предчувствовал). Вероятно, это желание подвигло меня на действие, которое опять покажется вам странным. С чистым сердцем говорю, я ничего не ждал от этого прикосновения к дикому голубю. Ничего не желая и не ожидая, я, не обращая внимания на прохожих, стал упрашивать голубя: «Ты же видишь, что у меня сил нет ноги переставлять, умоляю, дай до тебя дотронуться. Подойди поближе, молю, подойди поближе». Дикий голубь, то ли услышав мои мольбы, то ли потому, что сам так решил, в растерянности остановился. Оглядевшись по сторонам, повернулся и пошел прямо на меня. Чтобы не спугнуть его, я стоял, не дыша. Взяв себя в руки, собрал силы левой ноги. Когда голубь подошел ко мне, я просто слегка пододвинул ее к нему. Как только нога моя коснулась голубя, он тотчас взлетел. Взлетая, птица крылом задела мою левую ногу и улетела. Когда голубь пропал из виду, прошло совсем немного времени, как я почувствовал, что муки безысходного шагания оставили мои ноги. Словно кандалы с них спали и полетели на дно чего-то (видите, я не знал: оказывается, выход из всего происходящего был в крыльях дикого голубя). Я внутри и я снаружи, а главное, сердце мое обрело крылья, вырвало меня со дна того и этого света, куда я провалился, из жизни, изолированной от того и этого света, и если на том и этом свете есть еще какой-то мир, вознес меня на самую вершину его (скажу и то, что теперь и улица, по которой я прогуливался, слилась с атмосферой сердца моего).
На той высоте мне было видно Аллаха, а Аллаху — меня.

перевод Надира Агасыева
№8