НОВОЕ ИМЯ: Дмитрий Машарыгин

Близкая реальность: о поэзии Дмитрия Машарыгина

Представим некий сосуд, в котором, как в приставленной к уху раковине, шумит море. Но мало того: в нем и на самом деле замкнута, точно модель каравеллы в бутылке или снегопад в стеклянном шаре, если не накатывающая и откатывающая волна, то само дематериализованное движение — прилив-отлив. Таковы стихи Дмитрия Машарыгина. Мы видим и слышим постоянное возвращение слов, повтор мелодии, повтор мысли. Эти строки не назовешь ритмичными, но мелодичными — да; не пульсация, а скорее распев. Мир стихотворения, сколь бы ни опирался на ландшафт, ни охватывал лес и поле, небо и землю (которые из современной поэзии уходят как слишком «простое», безначальное), все же будто собран линзой, сосредоточен в себе, обращен к своему тихому центру, ему и внимает, и говорит. Отсюда главная в стихах Машарыгина категория — близость.

Мария молчала. Ей снилось, что близилось, что
растянутые облака сокрывали делили;
<…>
Ей снилось, что кончился сон.
Что ближнее стало приметнее и как бы вешним…

И почти всегда у Машарыгина где «ближе», там «старше», где старость, там близость, сплетенные каким-то не то братством, не то соперничеством. Становиться старше значит становиться ближе: к памяти, состраданию, к первоэлементам, к тишине, которая суть вещей, к тому, что «старше дерева … старше света». Старение как углубление-приближение. Приблизиться, чтобы отступить, набежать, чтобы схлынуть. Машарыгин часто упоминает дыхание, а оно ведь тоже держится на повторе. Стихи Машарыгина — устройство с предельно простым механизмом, элементарны (первоэлементарны, скажем так) все его детали. Свет. Трава. Кожа… В кружение простых вещей включено и слово — вещь особо любимая.Это любовь без снисходительного, «мастеровитого» любования, в ней неподдельный трепет, исключающий как авантюры, так и хозяйский расчет. Тут завороженность словом заставляет не крутить его в руках, жонглировать им или тискать до смерти, как ребенок зверюшку, но просто бесшумно следовать за ним, принимать с послушанием те созвучия, к которым оно выводит, идя точно вдоль берега петляющей реки. Но и слово — не самоценно, и то, по отношению к чему оно — малое, по пути не забывается.

третьим даром — словно, словно
скол — везде, где взгляд
как на старые полотна, —
где воскресну я.

и пойду — не так же — (позже!)—
даже не пойду
человек сжигает кожу
даром Самому

В стихах Машырыгина нет примет каждодневной реальности, но есть реальность знакомая, близкая, одна для всех. Нет здесь и времени, чтобы не поколебать безначальную простоту. Хотя все будто бы стареет, это старение-приближение, эти «дальше» и «позже» совершают свой прилив-отлив внутри сосуда-вечности, и оно не более трагично, чем буран в шаре-игрушке.

В городе, в котором деревья ниже
деревянных окон, и ты ниже
деревянных окон и чем старше
<…>
о деревьях, об окнах, и чем старше
ты становишься в городе, тем старше
ближе город:
отчётливей и подробней.
<…>
человеческий город и ты в нём нижайший
то есть самый что ни на есть ближний и — счастлив

Довольно сложный мелодический рисунок последних двух строк, сконцентрировавших смысл всего стихотворения («нижайший — ближний — счастлив»), выводит к несказанной простоте. Это «и — счастлив», будто печать наоборот, не запирает, но размыкает сосуд-вечность в огромное пространство маленькой «человеческой» жизни.

Поделиться…

                                                        Марианна Ионова



***

             "Мария молчала" - Бродский

Мария молчала. Ей снилось, что близилось, что
растянутые облака сокрывали делили;
ей снилось, что прежде ты шёл, а потом что — ничто;
ей снилось, что вечно тянулись, ей снилась, ей снилась
черешня, гараж или Польша, не больше, чем вся
музыка в теле зовущем три четверти мира;
лицо без обличия, норы, где прячут лисят,
поющее мясо и плоть его как возносилась.
Ей снилась деревня, ей снились четыре гвоздя,
ей снилось в руках через чётки торжественно лишний
всплеск тощих равнин и зияние в них, и дитя
своё — будто видела — плакало, в них умилившись;
короткое небо, настолько прозрачное, что
все кажется видно настолько, что дальше не снится,
и вот ты не спишь, как жена ещё или жжено —
слепое сознание —больше, чем свет и молитва —
и больше сознания больше чем может быть всё
нижайшие травы сады умещенные в воздух
короткие встречи как выгоревшая соль
земли колокольная лопасть

Мария молчала. Ей снилось, что кончился сон.
Что ближнее стало приметнее и как бы вешним.
Ей снилось, как будто бы плакал в руках её он,
почти засыпая, почти... ну конечно, конечно.


***

я согреваю тебя я плачу
в поле одно
существует наше
поле —одно
поле — всё выше — всё стёрто дальше
лишнего нет
я согреваю тебя я плачу
кутаюсь в плед
будто бы старится всё до снега
дождь и трава
камни и души цветы и небо —
дальше стирать
стариться стариться в час по часу
в поле одном
в поле стороннем почти летящем
поле одно
дерево дождь в остальном — пустыня
близится снег
я согреваю тебя а ты не
близишься не
близость не старость — до остального
стёрто во мне —
плачут два старца один другого
греет во тьме


***

открывают окно.греют руки о свет. стареют.
на оставшееся дыханье
греют воздух во тьме во время
недовоспоминанья

я смотрю на руки но ты как бы всё конечно
помнишь о том об этом о слишком главном
во дворе кончается скрип качелей
детский смех сменяется детским плачем

уходящим в гул как бы всю окрестность
как бы голос голосу сострадая
шум деревьев шум как язык деревьев
дорогая милая дорогая

это чья-то память разнится с кожей
чья-то память как бы опережает
чьё-то будущее как бы детский голос
человеческую очевидность счастья


***

ты идёшь по стеклу за мамаем за гулом совиным
колокольные речи в подворьях лепечешь ли пли
весть какую ночную конвойную тащат живые
выворачиваются из голоса тащатся ли
барокамера выдохнет выдохнетвыдохнет ангел
только лошадь и дерево в сумерках в поле вообще
существуют молчат существуют молчат что душа не
существует молчит существует молчит легче чем
ты идёшь по стеклу за мамаем за гулом совиным
пузырьки возникают на соплах крыльчатках во рту
человеческой музыке как человеческом виде
ты идёшь по стеклу ты идёшь по стеклу по стеклу
в переполненное одиночеством дерево дальше
легче-проще белеть как бы книгой совиной в кору
в сердцевинных лучах старше дерева — ниже и старше
поговаривают старше света и как бы не врут


***

это галочий разрез
глаз на облако на лес
дождь и свет преобладают
и вмещаются — в разрез
глаз — окраинная взвесь —
лапчатые созданья
перепалки детворы
все предметы умирания
все бессмысленно творит
и кончается как воздух
схлопывается разя
выговоренные после
воздуха слова
и кончается — по кругу —
этот галочий разрез
эти лапчатые
руки
перепалки
воздух
лес
и кончается и — Шёпот
(чей-то не на языке
птичьем страшном всех лишённом —
безъязыком шепотке)
преломляется по кругу —
по границам ломовым
выбывающих из круга
умирания — живых
где кончается и дождь и
свет — до черноты
галочьей — до невозможной
лёгкости в глазах — Ты

Ты

не кончаешься не шепчешь
в глаза птицам. Но вложи
этот вылепленный лепет
в человеческую жизнь
или чью-нибудь другую

но всмотрись — вон — сам ты весь
ошую и одесную
человек



***

потому что влюблённые области
шары, скачущие до окраин
всё затем, чтобы быть кем-то обнятым
выдыхая и не
выдыхая

чтобы чьё-то дыхание войлочным
кругом больше чем полировало
тело замкнутое через творчество
или ног твоих целование

сторонящимися дере́внями
зарешеченными как чудо
как дары или их дарение
тело заперто отовсюду

– мне не страшно — нет — мне не слышно — что
не касание — не сожжение
эта клинопись кожи как будто столп
объятий и их лишения

не касаясь чтобы не быть ладонь
или губы воруют лишнее
эхо сомкнутых губ и ладоней до
того как уйти из
жизни


***

царь на снегу но царь не виноват
как будто бы какие-то фрагменты
лица избы короны — голова
в короне — и один я перед смертью

один цветок сжимается следит
за хлопотами старого побега
кончается всё тем что впереди
молчат и дышат говорят об этом

о том что лето или о другом —
не слышно — об одном — одном и том же —
о том что это долгий разговор
о чём конечно говорить продолжим

но позже позже — даже не весной
следующей — даже после стольких
лет ты говоришь в земле со мной —
земле со мной — земле — чуть глуше — дольше


***

Это долгое скрипение:
человек во льду
размывает листья — первое,
что одно возьму;

заберите самолётик
из ветвей —вторым;
заберите своё слово
и останьтесь им

третьим даром — словно, словно
скол — везде, где взгляд
как на старые полотна, —
где воскресну я.

и пойду — не так же — (позже!) —
даже не пойду
человек сжигает кожу
даром Самому

это скрип одной качели
это этот двор
это всё как мы хотели
и любили — вот


***

так лошадь прикасается к листве
за лошадиной поступью два старых
человека мёрзнут в дождь в траве
и — тают

болтают о привычном о былом
(но как великолепна эта пара!)
как память человеческая в нём
как память

зрения о той полустене
в холме — кирпич тот половинчат
и райский — потому что даль видней
того холма и той стены кирпичной

той памяти которой нет в земле
но есть в дали земной — ты слишком мягко
сжимаешь небо — чтобы я ослеп —
чтобы не стал в глазах происходящим

и выключенным из твоих очей
ряды деревьев сомкнутых иначе
чем сомкнуты вообще то есть за чем
чьим зрением во мне тебя творящим?


***

чтобы ты меня мог застигнуть в полях зимних
чтобы не оставлял в городе вместо храма
настоящее небо которое здесь синее
не застёгнуто и не заправлено
там где эта зима совершает одно действие
переполненный волей я не расправляясь хрущу
на окольную лопасть, которой не здесь нахождение
только синее небо мне не заслоняй здесь – прошу
только нет – не читай мне – не нужно всё стихотворение
настоящая область земли о которой не петь
невозможно не слышно не страшно не нужно во времени
за танцующим золотом чтобы ты смог онеметь
чтобы два рукава в два касания два человека
два пробела в толпе, между буквами, сколами сверху
от какого-то шлейфа, затаренного сознаньем
полуобморочных узнаваний и не узнаваний
то друга друга, то марочной тары чистейшего слепка
неба, тяглой руды — одиночества человека;

ты воруешь не воздух — воздух — ты даже сам не понимаешь —
что одно твоё Слово — Слово —Слово Осипа Мандельштама


***

В городе, в котором деревья ниже
деревянных окон, и ты ниже
деревянных окон и чем старше
ты становишься в городе, тем старше
выше город;
лишь изредка кто-то снизу
или сверху читает тебе книгу
о деревьях, об окнах, и чем старше
ты становишься в городе, тем старше
ближе город:
отчётливей и подробней.
Ты дотрагиваешься до подбородка
его, смотришь в глаза — его —через все окна —
его — так и застыв — впритык!—мёртвым как лёгким

и кому-то читающим сверху и снизу
о деревьях, об окнах ту самую книгу
человеческий город и ты в нём нижайший
то есть самый что ни на есть ближний и — счастлив

№7