К.С. Фарай → Поэт великого Города - Марк Валерий Марциал

   Ни в одной литературе мира, насколько мне известно, Город так до сих пор и не стал явлением вне контекста. Это не означает, что не было или нет городских литератур.

    «Средь мрачных фабрик преисподней», в сумрачных трущобах Лондона жили и страдали герои Диккенса. Нереален и умопомрачителен Париж Шарля Бодлера, где лица, шорохи, светящиеся витрины, полупустые парки всегда «соответствовали» движениям души выдающегося поэта. Фантастичен Петербург Пушкина. Андрей Белый рисует город на Неве как зловещий символический фон, вместилище страстей, чаяний и метаморфоз своих обитателей. Элиот проводит читателя по «призрачному Сити», чтобы развернуть перед ним чуть ли не всю мировую историю, а Дублин Д. Джойса напоминает декорации в гениальной театральной постановке. Преодолеть Город или раствориться в нем призывает, по сути, любая постклассическая литературная эпоха. Пугает и притягивает верхарновский «Город-спрут». Москва Венедикта Ерофеева не более чем галлюцинация, видение, сон... Город, наполненный художественным смыслом, преподносит нам литература конца 19-го и начала 20-го веков, а в произведениях авангарда мы видим страшный утопический город будущего.

   Не таков древний Рим! Не потому ли так пугаемся мы возможного заката Европы, что знаем – Рим (некогда крохотное поселение, ставшее могущественной мировой державой) мог быть разрушен, уничтожен, мог прийти к упадку, объяснить который нам до сих пор еще не удалось. Не Рим ли – прообраз нового вечного Города, описанного евангелистом, своеобразный его антипод? В отличие от города грез и нового Божьего царства, Рим не нуждался в литературном воплощении, но сам влиял на литературу, жил ее жизнью, наслаждался разнообразием художественных стилей, принимал «Поэтические приношения» от своих даровитых подданных. Рим жаждал быть запечатлённым, но немногие отважились поставить зеркало, в котором сей город отразился бы без искажений.

    Риму мы обязаны началом христианства и концом античности. Прикасаясь к этой давно погибшей цивилизации, мы можем оценивать лишь ее перезрелые плоды, но никак не ее суть, сокрытую тысячелетиями. Подобно литературным археологам, поднимая и отбрасывая слой за слоем сумбурность новейшей философии, дремучесть коммунистических утопий, перегибы просвещения, восторженность ренессанса и фанатичное средневековое христианство, мы в состоянии относительно ясно видеть лишь призрак державы, разрываемой на части Востоком и Западом, погибающей среди восстаний, интриг, идеологической и духовной борьбы, истязаемой полчищами переселенцев и толпами собственных выродков, покоряемой своими же рабами на заре новой веры и нового времени. Оттого немногое, что сохранилось от самобытной культуры Рима, представляет сейчас колоссальный интерес и нуждается в адекватной оценке.

    Поиск исторической правды и изыскания классической филологии далеко не всегда идут вместе. Углубление в стилистические особенности памятников античности порою представляется нам важнее их правильной оценки с точки зрения современной эстетики и миропонимания. Широкий читатель давно уже не видит разницы между элегиями Проперция и Тибулла. Беспристрастный научный перевод памятников есть, по сути, явление антикультурное, а отсутствие поэтического дарования у большинства филологов-переводчиков это не просто печальный факт, но, учитывая массовость тиражей предлагаемых нам переработок, трагедия перевода.

    Одним из таких незаслуженно усредненных поэтов античности стал Марк Валерий Марциал. Не будучи ни творцом нового римского мифа, подобно Вергилию, ни новатором, как Гораций, ни безудержным бунтарем, как Катулл, ни трагическим лириком и безукоризненным стилистом, как Публий Овидий Назон, ни поборником стоической морали, как первые римские сатирики Ювенал и Персий, Марциал так и не завоевал у потомков славу, соразмерную своему необычайному дарованию. Само по себе слово «эпиграмма» в его современном значении в первую очередь вызывает у неискушенного читателя улыбку, намек на нечто не вполне серьезное, издевку, шарж, тогда как в действительности «надписи» Марциала это едва ли не единственное правдивое зеркало, в котором великий Город увидел свое отражение.

    В отличие от Плавта, Марциал не являлся поэтом-самоучкой, чей кругозор был гораздо уже таланта, но положение клиента, человека далекого от политической деятельности и лишенного надежд на безоговорочное признание литературной элитой, так или иначе уравнивало творца с толпой, заставляло соответствовать моменту, быть частью подвижного целого. Живописуя портрет Города – его лица, особенности, привычки, зрелища, рабов, патрициев, государей, быт и пороки, глупость и величие – Марциал не старался говорить голосом богов, но только голосом самого Рима, отчетливым и понятным.

   Будто сам древний Город говорил устами этого маленького человека, не прибегая ни к искренним нравоучениям, ни к философским тирадам, ни к возвещению тех или иных политических взглядов, позволяя нам, далеким потомкам, заглянуть в бездну, испытать страх и трепет от соприкосновения с неведомой цивилизацией, оплотом ценностей, верований, предрассудков, связь с которыми утрачена, видимо, навсегда.

О НЕПРИСТОЙНЫХ ЭПИГРАММАХ М.В. МАРЦИАЛА

   О поэте


Марциал.jpg

   Марк Валерий Марциал (лат.MarcusValeriusMartialis, около 40 года – около 104 года) – выдающийся древнеримский поэт. До нас дошел корпус в 15 книг эпиграмм. 3 книги объединены в темы, остальные 12 книг представляют собой «классическое эпиграмматическое наследие» Марциала. Из них первые девять написаны и изданы при Домициане. Книги 11 и 12 изданы при Нерве и Траяне; последняя из них прислана в Рим из Испании. Все 12 книг расположены в хронологическом порядке (от 86 года до первых годов II в.). Наряду с традиционным элегическим дистихом поэт использует семь размеров: дактилический гекзаметр, сотадей, фалекейский одиннадцатисложный стих, холиямб, холиямбическую строфу, ямбическую строфу, ямбический сенарий. Творчество поэта, помимо художественного, представляет огромный историко-бытовой интерес (многие аспекты римского быта восстановлены именно по свидетельствам Марциала).

    Полное собрание эпиграмм (двуязычное издание) в переводе А.А. Фета увидело свет в 1891 году и никогда более не переиздавалось в России или за ее пределами, хотя немногочисленные фетовские переводы эпиграмм выходили в середине XX в. в различных антологиях. Уже в советское время последующие переводчики Марциала относились к работе Фета критически, но критика эта сегодня кажется, как минимум, малопонятной, если не сказать предвзятой.

    По всей видимости, переведенные Фетом 113 непристойных эпиграмм не вошли в книгу 1891 года по цензурным соображениям. Нецензурные эпиграммы включены в наше издание в новом переводе Г.М. Севера (новые переводы снабжены подробными комментариями, и указано их место в основном корпусе эпиграмм).

    Как видно из нижеприводимой публикации переводчика Г.М. Севера «Марциал не по-детски», «нелицеприятные» эпиграммы этого классического автора существуют в переводе Ф.А. Петровского и отчасти в более раннем переложении (1937 г.) Н.И. Шатерникова.

http://gaisever.livejournal.com/

   В двухтомнике Марциала, изданном А. Фетом в 1891 году, отсутствуют 113 непристойных эпиграмм по совершенно очевидным соображениям цензуры. Как ни странно, латинские тексты эпиграмм даны в полном объеме. Таким образом, нецензурные стихотворения Марциала в книге сохранены, но исключены их переводы на русский. По слухам, Фет переложил все 113 эпиграмм, но сохранились ли они в архивах поэта, неизвестно. Без сомнения, это была так называемая работа в стол, потехи ради...

    Проблема адекватного перевода на русский язык непристойных стихов древнеримских авторов стоит достаточно остро. Традиция заменять непристойности благообразными выдумками имела широкое распространение среди переводчиков 19-го века. Очевидно, что Фет не исключение, но грешил он этим крайне редко. Переводчики советской эпохи, благодаря довольно стремительному развитию разговорного языка в начале 20-го века, получили возможность гораздо ближе подобраться к смыслу непристойных отрывков, перемежая соцреалистические приемы с пошленькими санитарно-бытовыми выражениями. Всякие «жить», «спасть», «наслаждаться», «овладевать», «твое хозяйство», «твое добро», «твои прелести», «мое достоинство», «тереться», «тешиться», «лечь», «возлечь», «облегчиться», «опорожниться» и так далее...

    Пользоваться подобными незамысловатыми методами в наше время становится все сложнее, слишком уж пресыщен этим читатель, а талантливо заморочить сегодняшнему любителю новых переводов классики голову, как это удавалось в середине 20-го века, например, А. И. Пиотровскому, мало кому под силу. Таким образом, переводчики либо отказываются от сомнительных произведений вовсе, что, по крайней мере, честно, либо впадают в откровенную пошлость, соревнуясь в смачности требуемых контекстом высказываний. Третий вариант – откровенная литературщина и неуместное изобретательство...

    На этом, казалось бы, самом надежном с эстетической точки зрения, методе, хотелось бы остановиться подробнее. Главная задача лингвиста-изобретателя в данном случае – это поиск подходящих по смыслу малоупотребительных слов и выражений, чуждых разговорному языку. Можно прибегнуть и к словотворчеству, но обязательно с элементом изящества, чтобы слово получалось не «замыленным» и «языкастым». Подобная «лингвистическая девственность» не может не пугать, ибо каждый переводчик, занимающийся таким нешуточным изобретательством, по логике вещей должен свято верить, что его вариант, в любом случае, готов прижиться в родном языке. Не удивительно, что тексты, изобилующие такими языковыми конструкциями, погружают в сюрреалистическую атмосферу и вызывают недоумение. Ведь автор явно хотел сказать проще. Откровенно говоря, любому само собой понятно, что автор оригинала выражался так, что адекватный перевод на русский можно сделать, только используя нецензурные, бранные выражения.

    Всякий человек знает с детства: ненормативная лексика неуместна или нежелательна там, где она заменяет нормальную человеческую речь, но именно по этой причине столь же странными и неуместными кажутся попытки тружеников переводческого цеха делать обратное, когда они работают с так называемыми «порнографическими» творениями древнеримских классиков или соответствующими отрывками из иных произведений. Это, по меньшей мере, вводит читателя в заблуждение. В любом случае, каждый переводчик сам выбирает, что переводить, а читатель – что читать.

    Теперь о главном. Жизненный уклад древнего Рима позволял виртуозам латинской поэзии сочинять «порнографические», с нашей точки зрения, но «вольные» или «озорные», как считалось тогда, стихотворения, не впадая в заведомые крайности. И это говорит не в пользу нашей цивилизованности. Да, Рим был разным, но и мы, пожалуй, не святые, и язык наш богат всем необходимым для правильного перевода на родной язык того, что чудом сохранила для нас История.

18.09.2012

Комментарии

Для добавления комментариев вам необходимо авторизоваться через одну из социальных сетей:

livejournal facebook vk