Екатерина Перченкова → Голос после псалма

(о поэте Евгении Извариной. почти письмо)

Изварина мне навсегда – подарок. Было когда-то на свете большое время: целиковых людей друг другу дарили и передаривали с присказкой: «погляди» или «почитай». Людей – потому, что в сказанном и написанном человека всегда больше, чем текста.

   Говорят – «прочти», и первым попадается на глаза:

                                    выходишь с голоду на палубу
                                    ты где была швартовы отдали
                                    ослепла водишь пальцем по небу
                                    твоя бездонная до одури
                                    ладонь к чему ни прикасается
                                    всё кланяется
                                                             будь довольна
                                    моя смоковница
                                    красавица
                                    больная рыбина
                                    пробоина

    Это не текст. Это – голос. Такой голос, что хочется рассыпать между словами тире и многоточия, повторить цветаевское влюбленное задыхание, хотя цветаевского здесь – только моя собственная попытка ревности. Ревности внезапной и обжигающей – ко всему: к голосу, голоду, к горлу.

    Ученики музыкальных школ год или два в жизни бывают безнадежно безголосы: от момента, когда узнают итальянский, к примеру, текст знакомой по нотам арии – и до тех пор, пока не приучают горло не отзываться на чужие ноты. (Евгения Изварина оттого и моя, оттого и про меня, что по сей день знаю про григорианский хорал или знаменный распев больше, чем про ямб или амфибрахий). После уже и горло приучено, а сердце все равно ревнует к голосу.

    Ревность – еще и от совпадения нот. Существуют две человеческих биографии: внешняя и внутренняя. В биографию внешнюю (родился, учился, катался на каруселях, был влюблен, оставлен, ходил под дождем, заболел, пил, женился, изменил etc) попасть – как в молоко: даже у мазилы иногда получается. Биография внутренняя для всяких посторонних глаз – крошечная точка: она – порождение скорее внутреннего языка, чем события.

    Едва ли не единственное чудо, возможное между людьми, - это:

    увидеть существующее или происходящее или отметить их свойство;

    пожелать назвать;

    узнать, что имя уже существует, оно дано другим человеком – и его хочется произносить вслух.

    Так можно читать, запоминать и повторять вслух имена времени, места и события: «сквозь корни земля провалилась, // сквозь небо листва пролилась...» или «так птица зимнего дыханья // влетает в куст опустошённый…».

    Изварина всегда помнит о другом человеке: который прочтет. Иначе писала бы вовсе без труда: внутренняя музыка ее текста – часто – уже на грани между аллитерацией и глоссолалией; язык птичий и ангельский хорош всем, кроме одного: другой живой человек только музыку и может из него взять, а смысла – уже не может. Сохранение смысла – постоянный и почти незаметный для читателя труд, сродни скорее непрерывной череде поступков, чем большому подвигу. Вроде стирки, уборки или работы в саду.

    За эту неочевидность труда дается другая неочевидность: применительно к стихам Извариной неудобно сказать – «лирическая героиня» – но кто-то же говорит, дышит, поет. И этот – эта – «кто-то» – не прекрасная дама (бесплотная Черубина), не отрешенно мудрая – от земной красоты оторванная – София, но может быть – шляпница Софи из «Ходячего замка» Миядзаки. И вообще – девочка Миядзаки. Лишенная откровенной и броской, свидетельствующей о поле, красивости, наделенная с избытком – всем, что о женственности не свидетельствует, но утверждает ее. Незаметная для постороннего оценивающего взгляда; руки пахнут мыльной водой, травой и порохом. Маленький, вроде бы, человек, который внутри себя (или над собой) – чуть-чуть больше, чем человек.

    А читателя надо – и это тоже труд – взять к себе – наверх – или в иное, – чтобы сделать не посторонним.

    Миядзаки упомянут не только из-за девочки Софи. Если не просто прочитать, а увидеть глазами, как: «воду берут из воды // деревянные руки, воздушные вёсла…», и «дом, разбитый на созвездия и лодки, // вросший в облако расколотым торцом», или: «что сломано - // идёт себе по слому, //
как нищий, забинтованный в солому, - // по соляным разрезам на лице // земли…» –
общее пространство (или даже общее вещество) окажется несомненным.

    Если выявлять это вещество из мира только голосом, окажется, что оно – соседство знака и звука, а точнее, перемежающаяся причинно-следственная связь между этими соседями: то звук возникает из знака, то знак – из звука; для второго поэту нужен особенный слух. У Извариной такой слух – едва ли не главенствующий над слухом человеческим обычным:

                                    толку-то с ладони слепоты
                                    гули-гули поклевали пули
                                    наши толпы

                                                  лишь бы не плоты
                                    потонули

    Вот. Из анаграммы «толпы-плоты» выросла связь смысловая, да такая, что невольно думаешь: вдруг она существовала с самого начала, просто высказана была только сейчас. Думаешь, а потом задаешься вопросом: может быть, подобный смысл всегда и везде – не создан, а выявлен – бывший заранее.

    Он чаще тревожно ощутим, чем легко читаем: «рядовым ли офицером // всё равно тебе аминь // через выцветшую в целом // половинную полынь»; «в пене клеверного ситца // курам на смех // богом наспех // поцелованная птица...»; да весь этот смысл – поцелуй наспех.

    Но – поцелуй бога.

    Но – птице.

    В голосе Извариной много других голосов; часто – узнаваемых; хорошо ли? С тем, что задача поэта – сказать новое, чего не говорил никто прежде, буду спорить всегда и везде: нет у поэта никакой задачи. У него есть – чудо. Точнее, есть собственный способ обращения и взаимодействия с чем-то огромным, самого поэта превосходящим, и способ этот далеко не всегда равняется голосу. Он не может взяться из пустоты: всякий большой поэт – аккумулятор всего предшествующего поэтического языка. Цитата – и смысловая, и слуховая (интонационная) – возникает не потому, что говорящий становится подобен флюгеру от чужого выдоха, а потому, что один поэт другому – знак и даже мета-знак: отсылающий не к точке на плоскости, а к целой системе координат.

                                   не подходите к ней без пряника
                                   кнута и маковой соломки
                                   она лежит на дне «Титаника»
                                   вцепившись в бусы незнакомки

                                   ей щучье по сердцу веление
                                   падучих звёзд медвежий ковшик
                                   и детское недоумение
                                   на лицах первенцев утопших

    Просодия и синтаксис Блока, образный ряд – Мандельштама. Казалось бы, зачем? После обоих больше века; не требует ли страна, чтобы ее выговаривали заново уже иными словами? Нельзя ли обойтись без отсылок?

    А если речь – о стране, включившей в себя – забравшей себе – похоронившей в себе – Блока и Мандельштама?

    К тому же сам способ цитирования: интонационное, суггестивное; чужое пространство не присвоено, а освоено: цитата оправдана и отзвук объясним. Единственная оговорка: опасно обращаться к чужому голосу, не чувствуя и не слыша собственного: один поэт другому – не только знак и звук, но и соблазн великий. А тот, кто начал существовать в собственном голосе, с чужим – бережен и бесстрастен (страсть здесь – в самом что ни на есть библейском понимании): любит его, но не хочет себе. У Извариной есть эта бережность. И голос – есть.

    Но одной музыки, одного стихийно проявившегося смысла, одной интонации – мало. У стихов Извариной – отчетливо – два пространства. Музыка – первое. Второе – катастрофа.

    Даже вот так: καταστροφή (чтобы было видно: слово очень старое и очень большое, обращенное сразу и к масштабному, и к внутричеловеческому). Огромное событие, переворачивающее видимый и невидимый, внешний и внутренний мир, переворачивающее его непрерывно, бесконечно, в реальном времени.

    Поэт – оттого поэт, что его душа – катастрофа.

    Пространство, данность, «сердца выжженная пристань», «…лоб обуглен облаками»; стихи – не от сердца и от головы, а – в сердце и в лоб.

                                    а ты
                                    душа
                                    ошибка лозоходца
                                    гремучий газ со дна колодца

    Ничего железного, взрывающегося, гладкоствольного, нарезного, но все равно много – выстрела. И ошибка лозоходца – страшная, как ошибка сапера. И «лозоходец» - слово нездешнего словаря, как «духовидец» или «псалмопевец».

    В этом втором пространстве отношения поэта и читателя архетипичны: поэт – проводник в области катастрофы, но открыть читателю может одно: область подобную можно подробно узнать, можно даже картографировать, но она не подлежит обживанию и освоению: она меняется и меняет. Само событие катастрофы – не переживаемое, а преображающее:

                                     вулканическое стекло –
                                     от Ионы и мимо нот

                                     по китовым усам текло
                                     и попало Орфею в рот,

                                     и выходит он на панель,
                                     распадаясь на гнев и миф,

                                     сострадающую свирель
                                     о колено переломив…

    Так. Или:

                                    ...а потом возобладает
                                    свет небесный над земным.

                                   Тонкой наледи подковы
                                   на ресницах задрожат:
                                   - Мы ослепли, мы готовы
                                   жить на вышних этажах...

    Там, где человек переплавляется в обитателя нечеловеческих этажей – вышних или подземных – человеческого языка и голоса ему уже не остается. Нет больше высказывания или повествования. Есть – ликование и оплакивание; «ликующим молитва не нужна». Голос предназначен ликованию и оплакиванию, и в знании об этом предназначении – больше утраты, чем обретения. В нем, может быть, и находится самая сердцевина пространства катастрофы.

                                    жив
                                    но больше не нужен
                                    голос после псалма

                                   боль покидает слово

                                   но ничего честней
                                   срыва голосового
                                   не происходит с ней

    Контекст псалма здесь – внерелигиозный, но всечеловеческий. Нечто с приставкой «сверх-».

    Просто говорить, уже зная, чему предназначен голос, - труднейшая из утрат: потерянный рай ранит едва ли не острее пережитого ада. Все большое – разрушительно для того, что привыкло существовать как маленькое. Сама по себе поэзия – катастрофа для маленького, предметного, перечисляемого мира: она может разрушить его, прикоснувшись: отчаяние не встраивается на место расстройства, ликование – на место удовольствия; если бы бог (или нечто с приставкой «сверх-») был материален, он разломал бы человеку ребра изнутри.

    Возвращаясь к внутренней биографии: самое сложное ее событие – это сосуществование с тем, что превосходит тебя. Или даже так: это сознание, что ты не заканчиваешься в момент Встречи, поэтому вместо Харона в деревянной лодке должен оказаться Вергилий. Если бы мне пришлось совсем коротко сказать, на что похожи стихи Евгении Извариной, вышло бы так: «Это как будто Миядзаки нарисовал «Божественную комедию».

03.09.2012

Комментарии

Для добавления комментариев вам необходимо авторизоваться через одну из социальных сетей:

livejournal facebook vk