Марианна Ионова → Татьяна Данильянц: Как лист на просвет

   Ощущение от стихов Татьяны Данильянц передается в поистине емком слове «сжатость». Да, сжатость объема: тексты, как правило, невелики; но и сжатость, компактность самого поэтического мира. На неплотно исписанном, почти белом листе вращается интимный круг образов и мотивов. Названием одного из сборников – «Белое» – поэт сам (о чем еще будет сказано) именует сокровенно свое, с излюбленной емкостью сообщает его читателю.

      <…>

      зачаруюсь белым
      белым на белом
      белизною Твоего
      Твоего мира
      следом ног голубиных
      алым трилистником
      на белом на белизне
      <…>

      но белое на белом —
      так и скажу
      и посмею:
      белое на белом...

   Данильянц обходится, в общем-то, двумя темами, первая из которых – тема времени и памяти (много стихотворений, посвященных кому-либо из ушедших: Геннадию Айги, Анне Альчук и др.). И то, и другое становится источником боли постольку, поскольку время пытается растворить порожденную им память, но та побеждает – боль от нее сильнее. Время не помогает «Перелетать через черные остроги памяти». Здесь вступает сердце, своим беспощадным трудом, своей жадной отдачей переламывающее ход времени.

      Память, которая разгорается в нас, как ракитовый куст,
      И ангел огненный выступает из него и трубит,
      И сердце обжигает уксус воспоминаний.
      <…>

      Слипаются дни, как карамели в кармане.
      И память разгорается на двоих.
      Разгорается огонь памяти,
      И тает снег дней.

   В словаре Данильянц всплывают одни и те же несколько существительных: огонь, голубь, песок, сердце. Но сердце – стержневой образ. Это и полигон, на котором ежесекундно «я» испытывается окружающим миром, а окружающий мир испытывается «я», приемник внешних сигналов, тут же посылающий свой сигнал вовне; это и хранилище памяти, душевного опыта; это и некая эссенция человеческого в человеке. В образе сердца есть и мотив постоянства, основы, и мотив беспокойной подвижности-отзывчивости. Сердце одновременно и в глубине, и на самой поверхности, оно и сердцевина, и кожа, соприкасающаяся с внешней средой.

      Я вспоминаю все обстоятельства прощания.
      И прошлое смотрит на меня неотрывно
      Глазами из пепла, глазами из глянца,
      Глазами из окровавленной зелени.

      Я ничего не могу сделать со своими печалями,
      Они вопиют молча.
      Я отрываю лоскуты плоти
      От своего здесьсердца.

   Здесьсердце не может не напомнить здесь-бытие. Если последнее – бытие, наделенное сознанием, присутствие, тогда здесьсердце – сердце, присутствующее, сознающее себя. А значит, кровоточащее. Всякая активность сознания, усилие личного начала, принимающего ответственность за прошлое и настоящее, сопряжено с мукой, которую необходимо пройти, с жертвой. Память никогда не утешительна; огонь у Данильянц – прежде всего «огонь памяти».

      1

      Лицо плачущей женщины,
      идущей навстречу…
      Песок стряхивается через
      время моих часов.


    Песок просится в хрестоматийные символы текущего времени, но Данильянц недостаточно готовых связей. Пепел соотносим с песком (сыпучий) и мог бы также символизировать время, однако пепел и остается на месте, выжженном памятью; стало быть, он не остывший, а горячий, т.е. речь вновь идет о боли.

      2


      Песок на плече
      женщины в темных очках.
      Песок, как заснувшее время…
      Плечо зябко, живо,
      трепет подкожных жил.
      ……………………………….
      Песок отряхивается
      чьей-то рукой.
      Наступает другое течение
      дня…
      ……………………………….
      …………………………

   Сочувствие выводит в иную темпоральность, время «засыпает». Работа памяти и сердца предполагает сердечное памятование о другом, и тут Данильянц разделяет одну общую для всей современной лирики и важную тенденцию: наряду с «я» субъектом у нее часто выступает «мы».

     Мы каждый в себе

     Остаемся

     Как лист на просвет

     <…>

     Мы – как лист на просвет

     Смотришь:

     Все на пересчет видно.

   Данильянц присущ своего рода аристократизм искренности, целомудренный и прямой европеизм, когда ни одна человеческая нота не пропадает, но ничто ниже человеческого не вырывается наружу. Лирический мир Данильянц именно по-европейски серьезен и чист, в него не допущены «широта» как заигрыванье с тенями собственной души, моральная амбивалентность, ирония, юродство, русская «розановщина»*. Это «западничество» сказывается в выборе второй по значимости темы, которую можно чуть громоздко сформулировать так: общая доля-разобщение-сострадание. Персонализм, а не эгоцентризм. Вера в личность и в то, что здесь у нас нет никого, кроме нас.

      А что останется?
      А что не истлеет?
      А что сохранится в огне?
      <…>

      И где жара, выпаривающая отчаяние вовсе?
      И где пластырь любви?
      И где капельница милосердия?

      Где все это?
      Где?

      Мрак. Дождь. Туман.
      Одинокая фигурка удаляется.
      Я смотрю ей вслед и вижу:
      Распускаются
      У нее распускаются крылья.

   Вспомним двоякую сжатость. В лаконичной поэзии Данильянц с ее однажды сложившимся и слабо варьирующимся набором образов один образ часто бывает узлом пересечения нескольких смыслов, за счет чего текст вырастает вглубь и вширь; так расставленные по углам зеркала увеличивают комнату и размножают предметы.

   Данильянц говорит словно бы тогда, когда не сдержаться уже невозможно; так «технически» объясняются краткость и прозрачность ее стиха. Кажется, что она почти не терпит прием, видя в нем профессиональную хитрость, немыслимую на подъеме саднящего говорения о предельном, и стремится это вынужденную меру «затопить» потоком речи. Поэтому и упомянутый прием, когда образ выбрасывает протуберанцы смыслов (или слово – протуберанцы образов), в «эпиграфах» к стихотворению «Здесьсердце» будет расколот, как орех.

      Эпиграф 1
      Душа, душная тряпочка!
      Эпиграф 2
      Душа, проливающийся дождь...
      Эпиграф 3
      Болит душа, прорастает.

   И вот «ядро»: при одном «лике» души – три ее сущности, но как бы на выбор. Данильянц не боится обнаружить растерянность, на ощупь идти к себе в присутствии читателя.

      1

      И это входит сюда
      на терракотовую землю
      мне кажется я немного теряюсь
      оттого что все не так презентабельно
      <…>


      и эти голуби которые
      ходят вокруг
      такие странные
      напоминают мне
      что они могут наполнить собой
      весь мир
      рим париж палермо
      так много воздуха и света...
      Спасибо
      ..............................................



* Имеющая такое же отношение к В.В., как «достоевщина» к Ф.М.

18.10.2012

Комментарии

Для добавления комментариев вам необходимо авторизоваться через одну из социальных сетей:

livejournal facebook vk