Марианна Ионова → Сергей Соловьев: речь, остановленная, как часы

    Поэзии Сергея Соловьева идет наивное определение «красивая». Красоте же – уточнение «эффектная». Пространный и будто бы томно-медлительный текст на поверку состоит из череды резких поворотов или ослепляющих вспышек. Каждый троп неожиданно выскакивает на читателя во всей своей беспощадной яркости, наваливается всем весом. Потому не сразу распознаешь, насколько внимателен Соловьев к миру феноменов. К цветам, фактурам, жестам, пространственным положениям в их тончайших оттенках.

   Эта внимательность, не знающая устали и не допускающая лаконизма, придает поэзии Соловьева как бы женственный облик. Недаром в центре его любовной лирики – не герой, не субъект рефлексии, а та, к которой он повернут всем корпусом.

                                    У нее тело девочки.
                                    Девочки, возраста бабьего лета.
                                    Когда все кончено.
                                    <…>

                                   Она медитирует по пятницам.
                                   У нее аллергия на супермаркеты.
                                   Ее воротит от людской пены.
                                   Она пьет оттенки незримого.
                                   Ее смирение паче гордыни. Она не прощает

    Соловьев почти одинок в современной поэзии со своим пристрастием запутывать и распутывать вязь отношений. В силу чего едва ли не единственный – не-монологичен.

    Соловьев и по-женски одержим ощущениями, и по-женски рационален. Примечательна рациональность, с которой он превращает мифологические схемы, притчевые гротески в достоверные галлюцинации, эфемерное (см. стихотворение «Эфемер») во что-то иллюзорно телесное, фальшиво живое. Но и наоборот: там, где речь идет о любовных отношениях, воплощенное развоплощается. Бытовое измерение мутирует в умозрительную реальность трактата, а возлюбленная становится постоянно расширяющейся и никогда не полной суммой деталей; ее облик как целое неуловим.

                                     Наводя
                                     на предмет резкость, мы теряем его из виду,
                                     думал он, возвращаясь в ее обиду –
                                     к той подушечке на иголках для шитья-бытья.
                                     Так и жить бы им порознь. Разве что их роднило
                                     то, что обоим в лица, как в выбитое окно,
                                     с воем мело.
                                     <…>

                                    6

               Легче представить себе существа, живущие по субботам,
               невдалеке от тех, кто живет по вторникам, за горами времени.
               Или представить себе так называемых нас с вами.
               И даже тех, кто дышит одновременно во всех временах года.
               Все, что угодно, или почти все можно представить.
               Но не ее.

    Впрочем, «смутность объекта желания» – лишь показательный случай неуловимости всего явленного вовне и внутри. Для языка. «Если верить позднему Витгенштейну, – / мир человека есть мир языка...». Не в языковой игре, как у многих его коллег, а во всем строе поэтического повествования выражается занимающая Соловьева проблема соответствия между предметом и понятием: «Все т. н. проклятые вопросы / лежат за пределом возможностей языка».

                                  Например, когда я приближаю глаза к глазам ее,
                                  пытаясь понять, в чем смысл жизни наверняка, –
                                  небытие определяет мое сознание,
                                  балансируя на кончике языка
.
                                  <…>

                                  и диким кажется, что ты похожа на я тебя люблю,
                                  что колокол похож на звон его по ком,
                                  что мир похож на быть или не быть,
                                  что миг похож на грустно и легко
                                  и что любить тебя похоже на любить.

    В любовной лирике Соловьев, кажется, стремится сказать максимум под максимумом углов зрения; все потому, что сама область – максимально неопределенна, неописуема, зыбка. Это как бы эксперимент, призванный выявить, насколько язык открывает сущее и насколько скрывает, эксперимент с заранее известным результатом: чем больше словесных «мазков», тем менее ясно целое, объект описания не желает быть пойманным и пускается в бега, заплетая следы.

    Так, Соловьев создает собственную Венецию, начав с узнаваемых подробностей и понемногу отталкиваясь от миллион раз тиражированной картинки, как бы делая коллаж поверх наброска с натуры, залепляя изображение всякой всячиной, пока то совершенно не скроется под толщей «не-себя».

                                 Всё — папоротник: небо, рябь каналов, стены
                                 домов, бредущих по воде. Как дети
                                 в оспе. Всё шелушится этой зеленцой
                                 реликтовой, лишайной. И коты в день смерти
                                 выходят из зеркал, как та — из пены,
                                 и в воду падают, идя ко дну лицом.

    Трехмерные образы кипят, ни на миг не застывая, не давая читателю окинуть взглядом хотя бы законченный фрагмент творящейся реальности. Есть безостановочное движение, но нет действа, т.е. сколь угодно масштабного и при этом цельного спектакля, ограниченного или ограненного как вещь (что свойственно текстам Алексея Парщикова, например). Мир Соловьева мерцает: метафоры загораются и гаснут, образ не успеваешь подержать в руках: едва наметилось его очертание, тут же выбрасывается побег, который в свою очередь мгновенно выстреливает еще побегом... Так дает о себе знать любимая Соловьевым Индия: жадным ростом ползучих растений, опутывающих руины храма в джунглях.

    Однако Соловьев не маньяк одной формы – текучей, удушливо-густой. В его арсенале не что разные приемы, а разные поэтики.

                                  Время –
                                  чей сын
                                  блудный.

                                  Речь,
                                  остановленная, как часы,
                                  на без четверти три пополудни.

    Соловьев умеет останавливать речь. Памятуя: как бы много ни было сказано, неназванным всегда остается главное.

14.09.2012

Комментарии

Для добавления комментариев вам необходимо авторизоваться через одну из социальных сетей:

livejournal facebook vk